– В любом случае мы пока ничего не можем сделать. Сейчас ночь, темно, мы никого не найдем, даже если станем искать. Предлагаю прилечь – всем в одной комнате. Или каждый у себя, за запертой дверью, или все спят в одной комнате. Как только рассветет, мы еще раз обыщем остров, будем искать Франциску и остальных. А сейчас мы слишком устали и слишком напуганы. Чтобы что-то сделать, нам нужны отдых и свет.

Я посмотрел на одного, потом на другого. Две пары испуганных, уставших, покрасневших глаз уставились на меня в ответ. Юн коротко кивнул. Лотта так и стояла рядом со мной; она прислонилась ко мне и тронула меня за руку. Кажется, мне удалось успокоить ее, и она хотя бы не думала больше, что я собираюсь убить ее.

– Можно мне лечь спать у тебя? – очень тихо спросила она.

– Конечно. А ты как? – Я повернулся к Юну. – У меня на полу достаточно места.

Он помотал головой.

– Я уж к себе.

– Запри дверь.

– Напоминать не обязательно.

Он встал со стула и, неожиданно тяжело ступая, вышел из кухни. Мы с Лоттой стали подниматься по лестнице следом за ним.

Анна

Когда они ушли наверх, я осталась стоять в кухонной стене. Надо было привести в порядок дыхание и мысли. Подняться следом за Генри, Юном и Лоттой? Или спуститься в подвал и попытаться осмыслить все, что я только что услышала? У меня голова шла кругом. Я словно оказалась на маскараде, где участники внезапно сняли маски – лишь для того, чтобы продемонстрировать оказавшиеся под ними новые, несуразно-уродливые. Следила ли Лотта за Генри? Следил ли Генри за мной? Или Юн прав и кто-то хочет избавиться от всех нас разом? Но почему? Дикое предположение, но сейчас оно – единственное объяснение происходящему. Версии возникали и лопались, как мыльные пузыри. Я усиленно задышала, мне казалось, что я сейчас потеряю сознание. Мне вдруг стало тесно в стенах, они словно медленно сдавливали мне грудь. То самое, хорошо знакомое мне чувство – словно тонешь внутри, в своем собственном теле.

Я поняла: надо выбираться, пока паническая атака не накрыла меня с головой, и мелкими шажками двинулась в стене вниз. Ввалившись в подвал, я встала на четвереньки, тяжело дыша. Голова кружилась, трахея казалась перетянутой, но чем больше я старалась вдохнуть, тем сильнее кружилась голова. Губы начали неметь, руки теряли чувствительность. Я знала, что со мной происходит, но остановить это не могла.

Я легла на пол в позе эмбриона и попыталась проследить взглядом за контурами плинтуса – в точности как я научилась. “Дыхание по квадрату”, так это называлось в какой-то книжке по саморазвитию, которой меня снабдили, когда панические атаки в Кызылкуме пошли одна за другой. Иногда это помогало, но сейчас применять такой трюк было уже поздно. От лежания на боку меня затошнило, я хотела повернуться на живот, но стало еще хуже. Я чувствовала себя так, будто каждой части тела, каждому органу, каждой клетке хотелось блевать. Я хотела сесть, но голова кружилась слишком сильно, и я осталась лежать на спине, согнув ноги и растирая лицо руками, словно чтобы убедиться, что я никуда не исчезла.

Из-за желтого света казалось, что подвал стал меньше и каким-то тесным. Я попыталась прогнать мысль о том, что кислород кончается, но не вышло. Вот что отвратительно в панической атаке: стоит подумать о чем-нибудь – и уже кажется, что это правда, насколько бы невероятной, нереалистичной ни была мысль. Сердце трепыхалось, как у мыши. Потолок опускался все ниже, дышать становилось все труднее, перед глазами поплыли черные пятна. Я снова скорчилась в позе эмбриона и постаралась сфокусировать взгляд на стенных часах; шли минуты – десять, пятнадцать, тридцать. Ужас накатывал волнами и отступал, но не уходил.

И тогда пришла мысль о пузырьке с таблетками, который я прихватила в медпункте. Или помнила о нем все это время? Неужели я просто ждала подходящего случая, чтобы открыть пузырек? Идеального предлога?