Читаем Екатерина I полностью

В первые дни недомогания Петр вместе с сестрой Натальей более или менее часто навещал больного, но в дальнейшем визитов становилось все меньше и меньше. Брат и сестра посетили Меншикова 25, 27 и 29 июня. Затем наступил длительный перерыв. Очередные визиты были нанесены 9, 12 и 15 июля. А 20 июля к Меншикову пожаловала Наталья Алексеевна уже без брата. Следующая встреча царя с князем состоялась 29 июля, когда самочувствие светлейшего улучшилось настолько, что ему было разрешено выезжать из дома. Вечером этого дня он вместе с Петром участвовал в церемонии открытия моста через Неву. Они проехали по нему в карете.

В те пять недель, когда князь Меншиков практически был лишен возможности опекать будущего зятя, свершилось то, чего он так опасался, — юнец освободился от его опеки и оказался под влиянием тех, кто предоставлял ему больше свободы, кто решительно не противодействовал его дурным наклонностям. Теперь Мардефельд не мог уже написать фразы в депеше, отправленной 24 мая: «Меншиков овладел как душой, так и личностью молодого царя»[119].

Раньше Петр был неразлучен с Меншиковым. После выздоровления светлейшего он избегал с ним встреч, и если они все же происходили, то были кратковременными и на людях.

Так, встреча Меншикова с Петром 30 июля продолжалась лишь четверть часа, следующие две встречи состоялись две недели спустя, 14 августа: одна длилась час, другая 15 минут. Непродолжительный разговор состоялся 17 августа. К этому надобно прибавить еще две встречи, одна из которых состоялась во время литургии и поэтому, видимо, не сопровождалась беседой, а другая — 9 августа — проходила во время осмотра итальянского дома, подаренного Петром невесте. Не подлежало сомнению, что между князем и императором наступило охлаждение, что последний избегал свиданий с невестой и тяготился опекой будущего тестя. Современники, имевшие доступ ко двору, отмечали похолодание в отношениях между женихом и невестой. Еще 25 июля 1727 года Маньян писал, что «с некоторых пор» замечено «крайнее равнодушие молодого царя к княжне, его невесте, с которой он уже видится очень редко, не желая допускать в своих прогулках и иных развлечениях никого, кроме одной великой княжны, сестры его, и иногда принцессы Елизаветы»[120]. Два свидетельства Лефорта более лаконичны: «Петр совсем не любит своей невесты». В депеше, отправленной накануне падения Меншикова, Лефорт писал: «Любовь императора к своей невесте все более и более ослабевает»[121].

Равнодушие жениха к Марии заметил и ее отец. В конце августа Меншиков не удержался от упрека царю, что тот мало заботится о своей невесте. На это царь якобы ответил:

— Разве не довольно, что я в душе люблю ее, ласки излишни, а что касается до женитьбы, то Меншиков знает, что я не имею никакого желания жениться ранее 25 лет.

Впрочем, были свидетельства и противоположного содержания. 22 марта 1727 года, то есть еще до смерти Екатерины, Мардефельд доносил: «Князь Меншиков по внушению своего собственного честолюбия сумел заставить молодого великого князя полюбить свою вторую дочь и довести их отношения до такой искренности, что великий князь начал ее считать своей будущей супругой»[122].

Возникает недоуменный вопрос: почему царь избрал в супруги старшую дочь Меншикова? Частичный ответ на этот вопрос можно найти в депеше Лефорта от 21 июня 1727 года: «Он [Петр Алексеевич] сделался женихом, чтобы только уступить Меншикову и отвязаться от его просьб; мне даже кажется, что последний дал знать ему через известную женщину, что, если он не исполнит желания покойной царицы, ему будет худо, о чем царь советовался со своею сестрою, и для собственного самосохранения решили так поступить»[123].

Не заметить наступивших изменений в отношении императора к нареченной невесте после своего выздоровления Меншиков не мог. Если даже допустить, что он ничего не подозревал о грозившей беде, то у него было немало прихлебателей, готовых донести до его ушей молву, ходившую среди придворных. Тем не менее Меншиков не предпринимает решительных шагов, чтобы обезопасить себя. То ли он до конца не поправился после болезни и лишился тех напористости и суровости, с которыми он, например, расправился с Толстым, Девиером и их сообщниками, или той предусмотрительности, с которой он вместе с Толстым подарил корону Екатерине I. То ли витал в мире иллюзий, надеясь, что все обернется к лучшему и состоявшаяся помолвка дочери сама по себе сделает свое дело. Или, может быть, обдумывал планы, как прибрать к рукам нареченного зятя и нанести удар по Долгоруким раньше, чем они сумеют расправиться с ним.