Читаем Эйфория полностью

Она сказала, что я такой же скептик, как мой отец. Сказала, что ни у кого не может быть больше одного мнения, даже в так называемых точных науках. Всегда, во всем, что делаем в этом мире, мы ограничены собственной субъективностью. Но у нашего мнения могут быть огромные крылья, если мы разрешим им развернуться. Взгляните на Малиновского, сказала она. Взгляните на Боаса[16]. Они рассказали об иных культурах так, как они их увидели, как они поняли взгляды аборигенов. Фокус в том, чтобы освободиться от собственных представлений о “естественном”.

– Но даже если я сумею, следующий, кто явится сюда, расскажет свою собственную, совершенно иную историю о киона.

– Несомненно, – согласилась она.

– Тогда в чем смысл?

– Это ничем не отличается от любого исследования. В чем смысл поиска ответов? Истина, которую вы отыщете, рано или поздно уступит место другой. Когда-нибудь и Дарвин устареет и будет казаться чудаковатым Птолемеем, который видел лишь то, что был в состоянии увидеть.

– Погодите-ка, до меня не доходит. – Я потер ладонями лицо, здоровыми ладонями – мое тело в тропиках только расцветало, это разум грозил меня покинуть. – Вас что, не смущают эти проблемы?

– Нисколько. Но я всегда была убеждена, что мое мнение верно. Есть у меня такой небольшой недостаток.

– Типичный американский недостаток.

– Возможно. Но и Фен им грешит.

– Ну тогда изъян колонизатора. И поэтому вы ввязались в эту работу, чтобы обрести собственное мнение, а потом людям придется ехать за тысячи миль и писать свои книги, если им захочется возразить вам?

Она широко улыбнулась.

– Что? – удивился я.

– Вот уже второй раз за нынешний вечер я вспоминаю об одной мелочи, о которой годами не задумывалась.

– И о чем же?

– Мой первый школьный табель. Меня не отдавали в школу до девяти лет, и в конце первой четверти родители получили вот такой комментарий учителя: “Элинор демонстрирует преувеличенную восторженность относительно собственных идей и заметный дефицит восторженности по поводу идей прочих людей, более всего – педагогов”.

Я рассмеялся.

– И когда вы первый раз об этом вспомнили?

– Почти сразу, роясь на вашем столе. Заметки, блокноты, книги – на меня сразу обрушился шквал идей, давно такого не бывало. Я уж думала, навеки утратила эту способность. Вы как будто не верите.

– Верю. Просто боюсь представить, как выглядит преувеличенная восторженность. Если то, что я наблюдаю сейчас, считается недостаточным воодушевлением.

– Если вы хоть немного похожи на Фена, то вам не понравится.

Полагаю, я совсем не похож на Фена.

Она перевела взгляд на мужа, который спал рядом крепким сном, наморщив лоб и стиснув губы, как младенец, протестующий против ложки с кашей.

– Как вы познакомились? – спросил я.

– На пароходе. После моей первой экспедиции.

– Корабельный роман. – Получилось, словно я спросил, не поспешили ли они, поэтому торопливо добавил: – Лучший вариант.

– Да. Все случилось внезапно. Я возвращалась с Соломоновых островов. Канадские туристы страшно возбудились, узнав, что я изучала туземцев в одиночку, и я потчевала их байками, а Фен затаился в тени. Я понятия не имела, кто он такой, – да и никто не знал, – но он был единственным мужчиной моего возраста и при этом не танцевал со мной. А потом ни с того ни с сего подошел за завтраком и спросил, что мне снилось накануне. И я узнала, что он изучал сновидения в племени под названием добу, а теперь направлялся в Лондон преподавать. Откровенно говоря, для меня стало большим сюрпризом, что этот черноволосый здоровяк-австралиец оказался антропологом, как и я. Мы оба возвращались из своих первых экспедиций, и нам было о чем поговорить. Он был полон задора и юмора. Все добу – шаманы, и Фен пробовал наводить на людей всякие чары и посылать им заклинания, мы с ним прятались за углом и смотрели, сработает или нет. Мы были как дети, взбудораженные внезапной встречей с другом среди всех этих скучных взрослых. Фену нравится жить с чувством мы-против-всего-мира, и первое время это завораживает. Прочие пассажиры сами собой отсеялись. Мы болтали и хохотали всю дорогу до Марселя. Два с половиной месяца. После такого действительно начинаешь думать, что хорошо знаешь человека. – Она смотрела куда-то за мое левое плечо и, кажется, не осознавала, что молчит. Я забеспокоился, не уснула ли она с открытыми глазами. Но тут глаза ожили. – Он на один семестр вернулся в Лондон, преподавать. Я отправилась в Нью-Йорк писать книгу. Через год мы поженились и приехали сюда.

Нелл совсем обессилела.

– Давайте-ка я вас уложу, – сказал я, вставая.

Сунулся в маленькую комнату, защищенную от москитов. Постель не меняли несколько недель, повсюду разбросана моя одежда. Я затолкал тряпье в ящик, который служил мне тумбочкой, застелил матрас свежими простынями, соорудив почти настоящее ложе. У меня была вполне пристойная подушка, еще из материнского дома, но перья в ней слежались от влаги, и на ощупь она была как ком глины.

За спиной раздался тихий смех. Нелл стояла за москитной сеткой, наблюдая за моими попытками взбить подушку.