– Это правда. Но знаете, что я скажу. Я видела, как менялось ваше лицо, стоило мне передать его слова. А себе я могла подобное только воображать.

– И как же можно было наживаться на памяти самого дорогого мне человека?

Эллисон покачала головой так, будто я не могла понять очевидного.

– Разве не видно, что я разорена, дорогуша? Доживете до моих лет, сами все поймете.

Когда я уходила, она все еще лежала на полу. Я вернулась домой, положила листки в полиэтиленовый пакет, чтобы написанные карандашом слова окончательно не стерлись с них, сняла туфли и упала в постель, приложив открытый край пакета к своему лицу. Сон пришел быстро…

Часть четвертая

2003: Редж

Джейсон, сын мой, в отличие от тебя я вырос во влажных, удушливых лесах Агасси, где раньше летом мог безошибочно назвать число и месяц, всего лишь подсчитав, сколько детей утонуло во Фрейзере или отравилось бобами ракитника. Летом я днями ходил по каменистому берегу Фрейзера, наблюдая, как с высоких ветвистых деревьев орлы устремляются вниз за лососем. Но не волшебные картины природы, а слепая веря влекла меня сюда. Я знал, что, если оступлюсь, Господь спустится с небес и перенесет меня через самое глубокое место реки. Вода будто смывала мои грехи. Никогда больше я не чувствовал себя таким чистым, как в те годы. Сколько лет, даже десятилетий, минуло с тех пор! Теперь рыба во Фрейзере, наверное, ослепла от наносов с каменоломен, а берег усыпан телами тех, кто вырвался из цементных могил.

Осень? Осенью надо было перебирать страшно вонючие луковицы нарциссов, стряхивая их шелуху со слишком толстого свитера, из тех, что вязали для меня обе моих бабушки, никогда не разговаривавшие по-английски за работой. Зимой, под дождем, мы перепахивали поля: мне с детства внушали, что противоположность работе – воровство, а не отдых. Помню, как чавкала под сапогами грязь, как в ней тонули ноги до колен. Ну и весна – конечно, весна, когда на смену грязи и вони приходили цветы. Я тогда так ими гордился – это я-то, Реджинальд Клосен, гордый тем, что плоды его рук придавали на время нежность и красоту земле, которую до конца не удалось усмирить. Гордый тем, что можно зайти в безбрежную желтизну, пахнущую прощением и перерождением, – лишь затем, чтобы подолгу смотреть на север, в сторону леса, в его бездонную зеленую пасть. Лес всегда дразнил меня, звал к себе, прочь от солнца. Что-то он скрывал. Но что?

Может быть, саскватча? Легенда о нем всегда меня занимала. Саскватч – индейское слово для снежного человека – получеловека-полузверя, живущего в лесах. Я сравнивал себя с ним, с этим затерявшимся в глуши существом, вечным скитальцем, скрывающимся от людских глаз, страдающим от одиночества, мечтающим услышать хоть одно доброе слово. Как я хотел найти саскватча! Найти и вывести его из леса в наш мир. Я бы научил его говорить, одел и оберегал, как мог. Мама призывала меня спасти душу несчастного существа, принести ему свет, принять к себе, дать ему весь мир в обмен на его тайну. Иногда я спрашиваю себя: а стоит ли мир того, чтобы терять свою тайну? – и мне становится стыдно от таких мыслей. Мир – хорошее место, несмотря на дождь, грязь и леса, пожирающие людей. Я верю, мир сотворен Богом, хотя ни одна из предложенных теорий творения меня не устраивает.

Помню, как в третьем классе я узнал, что Земля – всего лишь одна из многих планет, и помню, как ненавидел нашего учителя, мистера Роуэна, который говорил о Солнечной системе, словно о кучке камней. Слова «мир» и «планета» не сочетались в моей голове: первое слово такое святое, а во втором – сплошное природоведение. В негодовании я выскочил из класса и неделю не появлялся в школе, пока учителя и отец пытались найти точки соприкосновения между теорией о происхождении Земли из космической пыли и более человечным, духовным понятием «мир». Соприкосновения так и не нашли. А меня перевели в другой класс.

Мой отец был вспыльчивым человеком, ты это знаешь. Но еще он был маловерным и озлобленным на весь мир из-за… Из-за чего? Из-за того ли, что, унаследовав ферму, он утратил шанс на лучшую жизнь, которую мог бы себе создать? Отец жестоко относился ко мне, а я – к тебе, Джейсон. И всякий раз, когда я бывал жесток, то презирал себя. И все же не мог ничего с собой поделать.

Я был жесток не потому, что копировал отца, а потому, что старался поступать наперекор ему: быть правым там, где он заблуждался; сильным, где он давал слабину. Моя вера злила отца, и я бежал от его ярости, от кожаных ремней, которыми он точил свои бритвы, бежал далеко в лес, где оставался часами, а иногда и днями (да-да, я сбегал из дому), размышляя о Боге и о том, как Он мог сотворить такое животное, как мой отец – внешне религиозный, но совершенно лишенный веры. Шелуха, а не человек; пустая форма без содержания.