Читаем Эй, Нострадамус! полностью

Я достала бутылку из холодильника, налила Реджу бокал, он выпил и блаженно крякнул:

— А-а-а, благословенный витамин Ви.

Я спросила, не расстроил ли его мой рассказ про медиумов.

— Про медиумов? Да нет, конечно. Они же все шарлатаны. Я не верю, что Бог говорит через них. Так что если медиум передает какие-то сообщения, он либо обманывает, либо получает их не от Бога.

— А, ну тогда…

— Тебе не нравится, что я не верю в твоего медиума? Я понимаю.

— Она предоставила доказательства, Редж!

Редж развел руками, как бы говоря: «Ну что тут поделаешь?»

Пора было готовить ужин. Я даже не помнила, что у меня в холодильнике. Обезжиренный йогурт? Завядший сельдерей? Я с любопытством заглянула внутрь.

— Редж, — задала я наболевший вопрос. — Все эти страдания — они что, должны нас как-то улучшить?

Я отыскала пластмассовую банку с замерзшим соусом для спагетти.

— Возможно.

Со злости я швырнула банку на стол, и крышка, слетев, покатилась по полу.

— Тогда почему, объясните мне, почему каждый шажок в жизни дается через боль? А? Почему считается, что только боль способна сделать нас лучше?

— Хэттер, нелепо даже на секунду полагать, что страдание само по себе способно улучшить человека.

— Как это понимать?

— Хэттер, у меня сегодня хороший день. Мой разум чист, не замутнен сомнениями, как в прошлый раз. Сомнения приходят и уходят. И сегодня мне кажется нелепым верить, будто отсутствие страданий означает, что ты хороший человек. Жизнь коротка. Она обрывается слишком быстро. Если бы мы жили до пятисот лет, этого, наверное, каждому хватило бы, чтобы испытать все, что можно. Перепробовать все мыслимые грехи. Но мы покидаем этот мир, дожив в среднем до семидесяти двух.

— Так что?

— Если мы предположим, что Бог справедлив — а я в этом убежден даже после всего произошедшего, — то у него должна быть возможность вершить правосудие. Не здесь, на Земле, а где-то в другом мире. Наша земная жизнь слишком коротка для правосудия.

— Хм.

— Даже если кажется, что кому-то в этой жизни очень везет, я думаю, это временно. От правосудия никому не уйти. В конечном итоге — никому.

— Вы так считаете?

— Да.

— Я раньше была очень хорошим человеком, Редж.

— Увы, не могу сказать того же о себе.

— Но теперь что-то изменилось, и я перестала быть хорошей. Это произошло сегодня, пока я плакала в общественном туалете. Я уже не та, что была прежде.

— Нет, Хэттер, — горячо возразил Редж, — это неправда!

А, не важно… Я разогрела соус для спагетти, и за едой мы больше не возвращались к вопросам о медиумах, зле, Квакуше и Джейсоне. Мы говорили о поверхностных, малозначительных вещах: политике, фильмах, телепередачах. Стоило Реджу выйти за порог, как я схватила трубку и принялась названивать Эллисон. Однако ни она, ни автоответчик не отвечали.

Я перезвонила через час. Ничего.

Я бы звонила ей каждые три минуты, но сдержалась, представив, что подумает Эллисон, если, вернувшись, увидит, что от меня было сто звонков. Поэтому я перезвонила всего трижды, а потом приняла снотворное, которое прописал мне врач, когда Джейсон исчез. (Раньше я к этим таблеткам даже не прикасалась.) Иду спать.

Все валится из рук; вот уже допустила несколько грубых ляпов. На обед пошла вместе с Джейн, стенографисткой из соседнего зала. Купила бутерброд, тунцовый салат и пакетик шоколадного молока, а потом села на ступеньки, достала телефон, отложила еду в сторону и стала набирать номер Эллисон. В который раз я уже звоню? В десятый? Но остановиться не могу: ее номер — это код к сейфу, который мне необходимо открыть.

К концу обеденного перерыва от накопившихся эмоций мне стало так дурно, что я отпросилась с работы и поехала домой — как будто дома будет легче! Я дважды позвонила Эллисон, а потом вдруг решила навестить маму Джейсона в доме престарелых за Лонсдейлом. Она не спала. На секунду мать Джейсона, казалось, вспомнила меня, но тут же снова забыла. Она все спрашивала про Джойс, собаку Джейсона, и мне в десятый раз пришлось объяснять ей, что из-за моей аллергии на собак мы отдали Джойс Крису и она сейчас живет в Силиконовой долине.

Потом последовали расспросы про Джейсона. Я сказала, что с ним все хорошо, и, взглянув на ее радостное лицо, вдруг почувствовала, будто он рядом. В очередной раз я похвалила себя за то, что не рассказала маме Джейсона правду.

Эллисон не подходит к телефону. Могла б добраться до нее, убила бы. Сколько же можно звонить? Вчера я плюнула на предосторожность и поставила аппарат на автодозвон. Потом купила все местные газеты и тщательно просмотрела объявления в разделе эзотерики. Перелистала «Желтые страницы», облазила Интернет — все без толку. Должно быть, она работает под псевдонимом. Я обзвонила всевозможных медиумов, экстрасенсов и телепатов, спрашивая про Эллисон, но никто ничего о ней не знал. Кое-кто даже пытался подцепить меня, выспрашивая, что говорила Эллисон. Подлецы! И ведь хватает у этой мерзавки наглости молчать! Она же отлично понимает, каково мне сейчас.