Читаем Эй, Нострадамус! полностью

Забравшись в воду, мы начали тереть себя моющим средством, пытаясь смыть с кожи горючее. За этим делом нас углядели подростки-хиппи, подняли вой, что мы, мол, отравляем пляж, и начали швырять в нас ракушки. Мы бросили бутылку и поплыли вдоль берега. Выбравшись на сушу, Джерри спер два полотенца, мы завернулись в них и пошли искать машину. Помню, мне тогда хотелось того виски, что пил Лес, а потом — все, провал в памяти. Спасибо волшебным таблеткам.

Дальше помню себя уже в Сиэтле. Судя по колючей щетине, прошло дня два. Я въехал в центр города на переднем сиденье легкового «ауди». За рулем сидел тощий парень, по виду — форменный нарк, и стучал зубами.

— Ничего, — сказал он, — деньги у тебя, это главное. Только помни, что бы ни случилось, не паникуй.

Не паниковать? А что, придется? Как я попал в эту передрягу? Машина остановилась у светофора, я вылез и зашел в первую попавшуюся дверь, которая вела в западный вестибюль гостиницы «Времена года»[14]. Краем глаза увидел свое отражение в витрине ювелирного магазина: загорелый, в сверхмодном костюме вроде тех, что видишь на обложках журналов. Надо избавиться от этого маскарада — только как? Где?

В кармане жилета обнаружилась пачка пятидесятидолларовых купюр в ладонь толщиной, но никаких документов, что для меня, канадца, попавшего в Штаты явно не после череды добрых дел, может обернуться серьезными неприятностями. В глубине кармана осталась одна из пилюль Джерри. Я выудил ее и закинул в рот. Подошел к стойке, заказал мартини и стал заигрывать с двумя женщинами, которые приехали сюда из Сан-Франциско, где работали в рекламном отделе компании «Оракл». Не сказать, чтобы они мной заинтересовались, хотя и было весело. Женщины все подшучивали над моим пиджаком. Потом, в туалете, я снял его и зарыл в мусорной корзине под кучей бумажных полотенец. Что было дальше, не помню.

Память вернулась, когда я шел мимо берез по берегу быстрой горной реки — не большой, как Фрейзер[15], но и не очень маленькой; она наверняка потом впадала во что-то более крупное. Начинало смеркаться. Я держал руки за головой. Сзади слышались чьи-то шаги. Я опустил взор и вспомнил, как ребенком таращился на песок по берегам реки Капилано[16], на блестящую слюду, и думал, что это золото рвется наружу.

От кристально чистой воды веяло ледяной прохладой. Дно выстилали камни вроде того, которым я убил Митчелла. Окрестности напоминали леса вокруг семейной цветочной фермы Клосенов в Агасси[17] — темные мрачные леса, устланные мхом, в котором тонут ноги, и грязью, которая поглощает все звуки, — леса, куда не заглядывает солнце и где не гостят птицы.

Я оглянулся. Позади шел Йорго, который тут же ткнул меня дулом ружья промеж лопаток. Итак, нас было двое, и одному из нас точно не суждено вернуться. Так вот для чего брезент в багажнике лимузина!

Мускулы быстро вспомнили о том, как прыгать по речным камням. Йорго натужно пыхтел сзади. Видно, он вырос в городе.

Я не хотел покорно брести на заклание. Мало-помалу поворачивал правее, к более мокрым и скользким камням. Результат не заставил себя ждать. Сзади раздался шум, и, мгновенно обернувшись, я увидел, как Йорго рухнул на каменное дно реки, да так сильно, что его левая нога сломалась, будто сухая хворостинка, а ружье выпало из рук, ударилось о камни и тотчас унеслось с водой.

Я потянулся за камнем и словно попал в прошлое: я вновь стоял в школьной столовой, сжимая камень в руке, и целился в Митчелла — только теперь это уже был не Митчелл, а Йорго, и… я опять встал перед выбором: жизнь или смерть.

Прежде я впадал в бешенство, стоило услышать, как кто-то молится за упокой душ трех школьников-убийц. «Раньше надо было молиться, — скрипел я зубами, — молиться, чтобы они не впали в грех». Годы шли, а ярость оставалась. И почему только меня так задевали эти молитвы? Наверное, потому, что мое собственное сердце переполнено ненавистью; ведь известно, что в этой жизни мы больше всего не любим самых похожих на нас людей. Я прошагал через жизнь с тяжким грузом ненависти в груди, похожим на оставшийся от разрушенного здания бетонный блок с торчащими из него ржавыми искореженными прутьями. Наверное, мне казалось, что сам я не заслуживаю молитв. И уже больше десяти лет прошло с тех пор, а в голове все крутились проклятия: «Жарьтесь в аду, черти драные! Нет такой боли, которой вы искупили бы содеянное. Хотел бы я еще раз встретить вас живыми, чтобы выпустить каждому кишки, растоптать, залить бензином и поджечь».

Я никогда не понимал тех, кто пытался найти что-то хорошее в Делбрукской трагедии. Стоило мне услышать слова: «Вы только подумайте, как она нас сплотила», — я бежал из комнаты или переключал канал. Жалкая, пустая мораль! Взгляните на мир: все так и снуют туда-сюда — машины, самолеты… Какая разница, что несколько человек собрались в кучку, нацепили на грудь ленточки и подержались за руки? На следующий год половина из них разъедется кто куда — и где тогда будет ваша мораль?