Читаем Эй, Нострадамус! полностью

Ты будешь носить обувь сорок третьего размера. Начнешь бриться почти сразу после того, как тебе исполнится шестнадцать. У тебя будут угри — не слишком много, но заметно. Они появятся в тринадцать и, назло житейской мудрости, так до конца и не исчезнут. С лицом тебе тоже повезло. Из-за него тебе постоянно будут делать что-нибудь приятное, а ты наивно решишь, что ко всем остальным относятся точно так же. Черта с два! Другим нужно прыгать, кричать и махать руками, чтобы их заметили. Тебе же достаточно будет сесть и улыбнуться — и все вокруг кинутся совать банкноты за пояс твоих вместительных трусов.

И при таких блестящих задатках я умудрился все просрать. Права житейская мудрость: характер человека влияет на внешность. Угонщики вдруг начинают выглядеть угонщиками, обманщики — обманщиками, а тихие и задумчивые люди — тихими и задумчивыми. Помни это и берегись. Мое лицо такое же, как у тебя, но сейчас это лицо неудачника. На нем написана грусть. Встретишь меня на улице и подумаешь; чем же парень так расстроен? Люди вглядываются в мое лицо, как в хрустальный шар, и спрашивают себя: «Что стало с ним после кровопролития? Упал ли он уже на самое дно? Говорят, когда-то он верил в Бога, но теперь в его глазах не осталось и следа веры. Интересно, что произошло?»

Прошу, не поломай свою жизнь, как я. Хотя, пока ты молод, ты не станешь слушать моих советов. Тогда зачем я пишу? Все это пустая трата времени…

Постой, вот еще важный момент: от алкоголя ты легко отключаешься. Причем, если примешь что-нибудь вместе со спиртным, отключишься быстрее. Что с тобой при этом происходит, потом не вспомнить. По крайней мере в моей памяти есть один провал, с которым я что только ни делал — даже к гипнотизеру ходил. К настоящему, дипломированному гипнотизеру, а не к какому-нибудь шарлатану — и… ничего.

Что я еще не сказал? Что? Ешь почаще — уж точно больше трех раз в день. Да, и если хочешь поближе познакомиться с девушкой, расскажи ей что-нибудь глубоко личное о себе. Она разоткровенничается в ответ, и если будете продолжать в том же духе, то, может быть, даже полюбите друг друга.

Вряд ли ты станешь разговорчивым, но мозг твой постоянно будет занят работой. Или найди себе какую-нибудь куклу для чревовещателя, и пусть она разговаривает за тебя.

Ну и напоследок: ты сможешь петь. У тебя появится прекрасный голос. Отыщи себе стоящую тему — и пой. Мне так и стоило поступить.

Только что позвонили из больницы. Отец поскользнулся на кухонном полу, упал, сломал ребра и, возможно, ушиб сердце. Могу ли я, спрашивают они, съездить к нему домой и привезти все самое необходимое?

— Это он дал вам мой номер? Меня нет ни в одном телефонном справочнике.

— Он.

— Но он ни разу мне не звонил.

— Он помнил номер наизусть.

Медсестра сказала, что оставит список вещей и ключ от квартиры внизу, в регистратуре.

— У меня такое чувство, что вы не очень друг с другом ладите, а ему сейчас нужен покой. Вам не стоит видеться.

— Хорошо.

Отцовская квартира находится где-то в северном Ванкувере, за Лонсдейлом, не очень далеко от маминого дома. Можно, конечно, не ехать, однако признаюсь: меня снедает любопытство.

Отец живет на восемнадцатом этаже: выходит, Бог любит лифты. Квартирка обычная, построена в начале восьмидесятых, минут за десять до того, как весь город свихнулся на бирюзовом цвете, в который теперь меня чуть ли не ежедневно заставляют что-нибудь выкрашивать. А у Реджа царит тусклый оттенок желтого. Лампы на потолке прикрыты цветными пластмассовыми абажурами, пол покрыт жестким ковром в рыже-бурую крапинку. Ремонт чужих домов превратил меня в сноба: режут глаз дверцы шкафа в коридоре жжено-кофейного цвета и горчичные обои, которые не меняли с тех самых далеких восьмидесятых. Вид из окна целиком закрыт горами; из-за них в дом никогда, кроме разве что последних минут заката в длинный летний день, не заглядывает солнце. Тут не пахнет свежестью — здесь будто никогда не едят ни овощей, ни фруктов. Запах как в коробке с сухими приправами.

Летняя жара разбудила древний аромат старой мебели и ветхих убогих вещей, которые Редж хранит у себя. Нет, не так… В которые Редж вцепился, когда расставался с матерью. Глубокое коричневое кресло с шерстяным пледом. Перед ним — телевизор в дубовой стойке, какие в старых телепередачах раздавали направо и налево. На скромном кухонном столе — шкатулка с документами. Рядом на полу — начатая банка макарон с мясом и ложка. Здесь, значит, он и упал. Боже, какая тоска!

Может, в спальне-то есть что-нибудь человеческое? В надежде я шагнул туда — и опять попал в окружение темной, неуклюжей, излишне громоздкой мебели. С тумбочки смотрели выцветшие и пожелтевшие от времени фотографии: он, мама, Кент, я. Помню, как снимали каждую из них: позировать было сущей пыткой. Только что у него делают наши с мамой фотографии? Кент — понятно. Но я? И мама?