Читаем Ее звали О-Эн полностью

Покидая нас, старик обещал все подготовить для нашей встречи, и мы стали собираться в далекий путь. Сшили дорожную одежду, скроили для матушки кимоно из ткани, подаренной семейством Андо, тщательно пересмотрели все старье, отобрав обноски, которые еще могли пригодиться, и поделили между собой.

В эти дни, полные хлопот и волнений, пришло послание — впервые после помилования — от человека, о котором я не забывала ни на минуту. Велев гонцу подождать, я уселась прямо среди разбросанных в беспорядке вещей и поспешно написала ответ.

«С радостью и благодарностью получила Ваше письмо, Прежде всего, я счастлива, что все у Вас благополучно и Вы находитесь в добром здравии. Как Вам уже известно, нам вручили грамоту о помиловании. Мысли мои всецело обращены к прошлому, слезы скорби не просыхают… Думаю, Вы поймете меня. Ведь я совсем одинока, нет никого, кто бы мог дать мне совет, все приходится решать самой, своим ничтожным женским умом, так что трудно передать Вам, какие душевные муки я ныне переживаю. Вместе с двумя престарелыми женщинами, из которых одной уже больше восьмидесяти, намерена я, для начала, отправиться в селение, называемое Асакура. Что Вы думаете об этом?

Мы хотим выехать, как только закончим сборы. Если все сбудется, как задумано, я вскоре смогу увидеть Вас и выслушать Ваши советы. Таковы мои планы; молю небо, чтобы они осуществились.

Желаю Вам здоровья.

Эн.

Приписка. Так хотелось бы поскорее покинуть эти места, но, увы, мы все еще здесь, ведь не всегда удается поступать по желанию сердца. Во всяком случае, на первое время мы собираемся в Асакура, об этом я известила господина Курандо.

24-го дня 9-го месяца».

С того самого дня, как я отправила это письмо, начались холода. По утрам выпадал обильный иней, а в сердце моем гулким набатным звоном стучались тревога и нетерпение.

Накануне отъезда я привела в порядок все помещение и сожгла возле полусгнившего бамбукового забора старые бумаги и документы, переходившие из рода в род в семействе Нонака, начиная с манускрипта, прославлявшего боевые подвиги нашего прапрадеда Синтаро. Среди этих бумаг было много хвалебных грамот, полученных в течение жизни трех поколений, но и эти грамоты я бросила в огонь без малейшего сожаления.

Я даже испытала при этом радость.

Эти награды, столь драгоценные для мужчин, не представляли для меня ни малейшего интереса. Даже само понятие «род Нонака» утратило для меня какое-либо значение. Мне не хотелось, чтобы эти понятия тяготели надо мной в будущем. (Братья, милые братья, трое старших и младший, видите ли вы, что я натворила?.. Вы были мужчинами, и потому вам не суждено было жить. Чтобы дать жизнь мне, женщине, вы должны были умереть. Так следите же за мной с того света, смотрите, как устрою я свою жизнь…)

На следующий день я без колебаний сожгла весь наш скарб, за исключением того, что могло быть обращено в деньги или пригодиться в хозяйстве. Сиреневый дым струился по опустевшей, обветшавшей нашей темнице, где незримо витали скорбные думы братьев, плыл по ветру и медленно тянулся в сторону горы Хондзё, ярко разукрашенной красными осенними листьями. Вскоре все превратилось в груду черного пепла, покорно рассыпавшегося от малейшего дуновения ветра.

В моей шкатулке осталось только несколько стихотворений господина Кисиро и письма сэнсэя.

Мы покинули темницу лишь в середине октября холодным утром, когда все кругом побелело от инея.

В дорожных одеждах мы прибыли в город Сукумо и, прежде всего, поспешили в усадьбу Андо, чтобы поблагодарить за покровительство, оказанное нам на протяжении долгих лет нашего заточения. В доме Андо нам дали в спутники юношу, чтобы женщины не путешествовали одни. Мы усадили матушку в паланкин, а сами пешком покинули город Сукумо.