Читаем Эдуард I полностью

Столь непримиримые позиции привели к яростным спорам на парламенте в ноябре 1279 года. Эдуард I сделал ответный ход на решения церковного совета в Рединге. Он предложил парламенту принять статут «О мертвой руке», запрещавший передачу или дарение любых светских землевладений церкви без разрешения короля или феодального владельца этой земли. Этот был жестокий удар, ибо все, что попадало во владение святых отцов, как правило оставалось у них навечно. Ведь церковь являлась корпорацией и, следовательно, не могла умереть, а ее имущество — оказаться выморочным. По той же причине она не платила рельефов^{80}, над ее владениями было невозможно установить опекунство.

При поддержке магнатов Эдуард I также заставил Джона Печема отменить все инспирированные архиепископом Кентерберийским постановления, касавшиеся светских дел, в том числе требования вывесить во всех английских соборах и церквах копии Великой хартии вольностей и строго придерживаться гарантированных ею церковных свобод. Пришлось Печему снять и наложенные им многочисленные отлучения.

* * *

Три важнейших статута — Первый Вестминстерский, Глостерский и «О мертвой руке» положили начало грандиозной законодательной деятельности Эдуарда I, за которую он впоследствии получил прозвище «Английский Юстиниан». Так назвал короля величайший юрист елизаветинской эпохи сэр Эдуард Кук. Правда, в отличие от византийского императора, английский король не пытался кодифицировать законы и отстраивать новое здание юриспруденции на основе римского права, отринув бессистемное наследие англосаксонских, датских и нормандских времен. Он лишь оперативно исправлял те недостатки правовой системы, которые наиболее нуждались в коррекции. Основными его орудиями были статуты, которые даже не были стандартизированы по форме и писались то на латыни, то на старофранцузском.

Но английской правовой системе на самом деле не помешала бы серьезная кодификация. Она была крайне запутанной, противоречивой и неуклюжей. Судов разного типа в королевстве действовало великое множество. Их юрисдикции в каких-то аспектах пересекались и конкурировали между собой. От англосаксонского прошлого были унаследованы местные суды приходов, боро, сотен и графств, которые отнюдь не мирно соседствовали с нормандским приобретением — феодальными судами местных лордов. В редких случаях местная юрисдикция могла быть даже выше королевской — как, например, в палатинате князя-епископа Даремского. Свой суд отправляло казначейство. Собственную юрисдикцию, да к тому же весьма расплывчато очерченную, имела церковь.

Королевское правосудие отправлялось в парламенте, Суде королевской скамьи и Суде общих тяжб. Но оно распространялось лишь на 270 английских сотен, а в 358 торжествовало манориальное правосудие. Чтобы хоть как-то исправить положение и не дать стране распасться на множество мелких самоуправляемых образований, королевские судьи регулярно организовывали выездные сессии и создавали специализированные комиссии — такие как комиссия по очистке тюрем или ойе и термине^{81}.

Представление Эдуарда I о том, какой должна быть система судопроизводства, к этому моменту сформировалось достаточно четко. Он, несомненно, был знаком с работами Генри де Брактона — величайшего средневекового юриста, который считал: «Король не должен подчиняться человеку, но только Богу и закону, поскольку закон делает короля. Посему пусть он возложит на закон то, чем закон облекает его — а именно, господство и власть. Ибо тот не король, кто правит согласно своим желаниям, а не по закону. Все должно делаться по закону, хотя он (король. — В. У.) и является викарием Божиим… Таким образом, власть короля не должна быть безграничной»[71].

В целом Эдуард I разделял взгляды Брактона и считал, что справедливость должна торжествовать повсюду, хотя и проявлял порой нетерпимость к формальностям судопроизводства. Но в то же время он полагал, что поставлен выше законов и обычаев страны. Такое убеждение проистекало вовсе не из высокомерия или стремления к автократии: король был убежден, что должен защищать интересы общества в том случае, когда они вступали в противоречие с установленными порядками. И, следовательно, первейший долг монарха и перед Богом, и перед своим народом заключался в твердом отстаивании королевских привилегий.