Читаем Эдуард I полностью

Эдуард беззаботно развлекался в кругу своих приближенных и гостей. На фоне пирующих он резко выделялся высоким ростом и мощной фигурой. Ученый доминиканец Николас Тривет, превосходно знавший короля, описывал его так: «Был он в сражениях опытным воином, с юных лет упражнялся с оружием, и стяжал себе такую военную славу, какая превышала славу всех военачальников того времени в целом христианском мире. Он имел стройную фигуру, высокий рост, так что обычный человек едва доставал ему до плеча. Пышные кудри в юности отливали золотом, в зрелом возрасте потемнели… Широкое лицо с правильными чертами, за исключением лишь того, что у него было нависшее веко на левом глазу, как и у его отца. Он заикался, однако речь его становилась плавной и красноречивой, когда ему требовалось кого-то убедить. Руки пропорциональны телу, гибкие и длинные, сильные, привычные к мечу. Мощная грудь, длинные бедра, привычные к езде на благородном коне — он крепко сидел в седле и не уставал. Когда не было войны, он отдавался охоте на птиц и диких зверей, и особенно на оленя, которого он обыкновенно преследовал на коне, предпочитая зарубить его мечом, а не пронзить рогатиной… Многочисленных опасностей, которым он часто подвергался (что усердный читатель может увидеть из нижеследующего повествования), он счастливо избегал. Ему был присущ animus magnificus (возвышенный дух. — В. У.). Охваченный гневом, он мог принять необдуманное решение и вынести суровый приговор, однако при виде смирения легко смягчался»[54].

Для многих из тех, кто сидел за столами в пиршественном зале, Эдуард представлял собой загадку. Большинство считало его отважным и доблестным рыцарем — но были и такие, кому он казался коварным ренегатом. Такую неоднозначную репутацию король заработал себе в юные годы, когда вынужденно лавировал между противоборствующими придворными фракциями, пытался найти собственный путь в политике и надежную опору в верных друзьях и последователях.

Многие опасались горячего и вспыльчивого нрава Эдуарда. Король моментально загорался гневом, но так же быстро остывал, если видел, что разбудивший его ярость бедняга демонстрирует покорность. Все тот же Николас Тривет поведал о характерном случае, произошедшем в бытность Эдуарда еще принцем: «Однажды он охотился со своими соколами у реки, когда один из его свиты, находившийся на другом берегу, не уследил за своим соколом, поразившим утку в ивняке. Получив сердитый выговор от заметившего это Эдуарда и услышав угрозы, тот рассудил, что поблизости нет ни моста, ни брода; он находчиво ответил, что не боится, ибо ему достаточно того, что их разделяет река. Взбешенный таким ответом, принц бросился к коню и направил его прямо в поток, совершенно не задумываясь о том, какая тут может быть глубина. Переплыв реку и с большим трудом взобравшись на берег, он обнажил меч и ринулся за своим врагом. Видя, что бегство невозможно, тот развернул коня, обнажил голову, склонил шею и отдал себя на милость Эдуарда. После этого принц прекратил нападение и вложил в ножны свой меч. Они мирно вернулись с охоты, оставив обиды»[55].

С годами импульсивность короля никуда не делась, просто он научился в большинстве случаев сдерживать свой темперамент. За исключением этого недостатка Эдуард был весьма приятным в общении человеком. Глубокого всестороннего образования он не получил — как и большинство монархов того времени. Но любил читать книги, отличался живым умом и схватывал все буквально на лету, будучи больше практиком, чем теоретиком.

Эдуард обожал музыку, в его свиту входили английские трубачи, уэльские арфисты и немецкие скрипачи. Помимо этого, его излюбленными занятиями были рыцарские турниры, соколиная охота, а также шахматы, кости и табула^{65}. Абсолютно чуждый стяжательства, король тем не менее охотно принимал в дар игральные доски. Ему принадлежали как минимум два драгоценных набора шахматных фигурок — один из черного дерева, другой из горного хрусталя и яшмы.

Благодаря своим наставникам Эдуард хорошо разбирался в юриспруденции, и мало кто среди христианских правителей более был привержен установлению справедливости. Во имя ее торжества он стремился к всемерному укреплению королевской власти, сильно ослабевшей после правления его деда и отца. Ибо кто, как не милостивый монарх, защитит обиженных и накажет обидчиков, невзирая на их титулы и звания? В то же время Эдуард помнил, какой притягательностью для всех его подданных обладали реформаторские идеи, которые выдвигала баронская оппозиция.

Взять все хорошее, убрать все негодное из английских законов, упорядочить их во благо королевства — вот какую цель он видел перед собой. Эдуард хотел сплотить свой народ, чтобы все сословия — каждое на своем поприще — трудились во благо страны. Что никоим образом не укладывались в его концепцию, так это феодальный сепаратизм лордов и чрезмерные притязания прелатов на светскую власть.

* * *