Абзац, начинавшийся словами «Они пируют в грязи…», содержал расхожие рассуждения о студентах, призванные эпатировать отцов семейств из среднего класса — в домашних тапочках, мешковатых штанах и «скромных» кардиганах, которые щеголяют патриотическими лозунгами за завтраком и осуждают грядущую отмену обязательной воинской повинности — особенно прочитав о том, как один битник из Лидса уклонился от службы в армии, «притворившись психически больным». Эти благонадежные главы семейств приветствовали бы возврат к тем временам, когда хорошая порка вернула бы этих лоботрясов на путь истинный — вместе с другими бездельниками по всей стране, живущими на пособия, которые выплачиваются из налогов тех, кто старше и законопослушнее, и пытаются — так здесь написано — «обрести счастье посредством медитации». Какая, к черту, медитация, когда счастье — это собственный дом?

Расследование «The Sunday People» только подтвердило то, о чем уже все догадывались и что на страницах газеты описывалось следующими словами: «…это нельзя назвать настоящей оргией — но они становились слишком буйными». Журналист описывал такие отталкивающие подробности, как бесчисленные жирные пакеты Из-под рыбы с жареной картошкой, переполненные пепельницы, пьяного субъекта, который лежит на лестнице, уткнувшись лицом в лужу собственной рвоты, кусок пластика в коридоре, выбитый гостем, изо всех сил стучавшим в дверь. Снаружи кучи гниющего мусора подпирали ограды домов с осыпающейся штукатуркой. Строения теснили друг дружку, как пьяные, возвращающиеся домой после закрытия питейных заведений.

«Большая часть этой статьи была либо откровенной ложью, либо сильным преувеличением, — протестовал Род Мюррей. — Конечно, мы делали глупости. По молодости все их делают — правда? Не думаю, что мы сильно отличались от других. Или были такими уж плохими».

От этой статьи берет начало живучая легенда, что Джон Леннон спал в гробу на Гамбьер-террас, хотя в действительности он появлялся там ненадолго, но затем вдруг чувствовал потребность вернуться домой, в Мендипс, где в сахарнице всегда был сахар, в кувшине молоко, где на блюдцах стояли чашки без щербинок, а стол был накрыт вышитой скатертью. Там он, не отрываясь от шедшего по телевизору ковбойского фильма, быстро поглощал все, что приготовила ему тетя Мими, затем погружался в горячую, ароматизированную воду, налитую в ванну голубого цвета, после чего отправлялся спать в собственную маленькую комнату.

3. «Его единственное достоинство — это то, что его любил Стюарт»

Колледж был охвачен новым поветрием — временно. Тете Мими и преподавателям было приятно смотреть, как подозрительно притихший Леннон усердно трудится над своей курсовой работой. Определение «крутой» Джон теперь распространял и на Амедео Модильяни — в той же степени, что и на Элвиса Пресли или Джина Винсента. Портреты итальянского постимпрессиониста, на которых были изображены хрупкие женщины с длинными шеями, Джон считал шедеврами. Тем не менее в основе культа личности Модильяни лежало нищенское существование этого одаренного, но невротичного и расточительного молодого человека с благородным лицом, говорившим о меланхолии и слабом здоровье (как и у Джина Винсента). Эти черты усиливались и склонностью к провалам памяти под действием алкоголя. В 1920 году после одного из таких приступов рассудок так и не вернулся к художнику. Вслед за этим последовало самоубийство его молодой жены, которая безумно любила его.

Своим увлечением Модильяни Джон был обязан новому другу, Стюарту Сатклиффу, одаренному художнику, чьи тетради с записью лекций были настолько же исписаны, насколько пусты они были у Леннона. Когда приближалась письменная или практическая работа, Джон всегда мог попросить помощи у Стюарта — и Синтии. «Я не могу назвать Леннона своим героем, — раздраженно вспоминает Джонни Барн, телесценарист, в те времена один из заядлых ливерпульских битников. — Его единственное достоинство — это то, что его любил Стюарт, к которому я испытывал громадное уважение, а Стюарт знал Леннона так, как никто другой в это время».