Читаем Джими Хендрикс. Предательство полностью

Затем, также ещё один элемент просочился в жизнь молодых американцев — наркотики. Два лозунга завоевали сердца юных — "Мир и любовь" и "Включись, настройся и устранись" — слова, которые часто повторял LSD-гуру Тимоти Лири. Сладковатый резкий запах марихуаны наполнил воздух. Народ, чтобы не произносить в открытую — LSD ввёл в свой словарь новое слово — кислота. Три года спустя Джими говорил мне:

— Они назвали его летом любви. Лето кислоты ему больше бы подошло! LSD ходила по рукам в Сан–Франциско и мне она открыла сказочный мир. Впервые попробовал я её в Лондоне, но та не шла ни в какое сравнение с этой, совершенно другая. И я увлёкся, она стала для меня бегством от реальности, убежищем. Всё время у кого–нибудь рядом находилась и для меня. И я переусердствовал. Теперь–то я понимаю, но тогда… Почти все музыканты, с которыми я был знаком, уродовали себя кислотой. Естественно, было много и таких кто не мог справиться с ней, и скоро они за это жестоко поплатились. Я был наивен, я думал, я единственный, кто открыл для себя этот сказочный мир. Теперь в подобное я уже не верю.

Майкл Голдштайн прилетел из Нью–Йорка в Калифорнию специально на поп–фестиваль, где он хотел подцепить парочку–другую музыкальных клиентов. Один из анекдотов, который родился на этом фестивале, звучит так:

"Приехал один парень их Нью–Йорка, весь из себя такой важный, и вот подходит он к Хендриксу и говорит: "Привет, Отис! Я твой большой поклонник!"" Но, не смотря на этот конфуз, "парень из Нью–Йорка" и Майкл Джеффери прекрасно поняли друг друга, и по возвращении в Нью–Йорк Майкл Голдштайн разродился большой статьёй о Джими, Ноэле и Миче, написанной так, как если бы их имена не сходили с газетных полос.

Тем летом Пэт Костелло, работающая на Голдштайна, занималась координаций действий рекламных компаний.

— Впервые я встретила Джими Хендрикса, если мне не изменяет память, в июле 1967 года. Я ещё не слышала ничего из того, что он играет. Я познакомилась с Джими в Нью–Йорке уже после фестиваля в Монтерее и сразу поняла, что там произошло нечто совершенно неординарное. Я почувствовала его уникальность и поняла, что он не из тех, кто приезжает к нам из Англии, и о которых мы тут же забываем, когда они уезжают обратно. В нём была какая–то особенная искорка. Он был очень тихий и стеснительный, говорил мягким спокойным голосом, обходительный и совершенно не похож на тот образ, который пытался навязать Майкл Джеффери всему миру.

Джими было легко с ней.

— Пэт очень мила, у неё такой мягкий, удивительный тембр голоса, — рассказал он мне.

Джими вообще всегда уделял особое внимание тому, какими голосами говорят люди. Его стесняли агрессивные нотки в голосе её босса, и Джими предпочитал иметь дело с Костелло, но никак не с Майклом Голдштайном. Журналисты также попадали под влияние её "мягкого голоса" и по первому же звонку Пэт они искали встречи с Джими, Ноэлом и Мичем, чтобы взять у них интервью для всевозможных журналов и газет. Пэт буквально спала с телефонной трубкой, прижатой к своему уху, так как у неё в руках были все сведения о времени интервью, выступлений, записей и она всегда следила за всеми обзорами новых пластинок и концертов. Костелло — одна из немногих верных солдат, кто долго и усердно служил Джими, одна из немногих из его окружения, кому не нужны были его деньги.

И как же реагировала журналистская общественность на этот уникальный ни с чем несравнимый талант, заявивший о себе в почти полностью белом мире поп–музыки?

— Думаю, многие журналисты также как и я, — сказала мне Костелло, — никогда не обращали внимания на цвет его кожи, когда видели его. Он был для всех нас просто Джими.

Она замолчала, словно вспоминая что–то, а затем добавила:

— Скорее многие опасались встречи с Джими, так как у них сложился его образ, смотрящий с обложек пластинок и фотографий, размещаемых в прессе. Хорошо помню, что когда Опыты должны были прийти на шоу Эда Салливана, один из сотрудников этой программы обратился ко мне с вопросом: "А что этот парень будет делать здесь?" Что я могла ответить? Я сказала правду: "Он рад любой подработке". Предполагалось посвятить всю программу Опытам, но в последнюю минуту, помнится, кто–то из конторы Джеффери позвонил и сказал, что планы поменялись. Так, к сожалению, Опыты никогда и не появились в шоу Эда Салливана. Я не могу припомнить ни одного из журналистов, кто бы боялся встречи с Джими, после знакомства с ним. Они только удивлялись, насколько он мил в общении и были случаи, когда авторы статей оказывались в затруднительном положении, когда заранее подготавливались к встрече с ним.

Эрик Клаптон всегда робел и не мог вымолвить ни слова перед журналистами, но в начале июля 1967 попал под чары Пенни Валентайн из Диска и Музыкального эхо.