Читаем Дженни Герхардт полностью

Вполне естественно, что подобный характер во всем проявлял себя самым твердым и материальным образом. Поскольку его финансовые дела находились в полном порядке, а большая часть активов представляла собой акции крупных компаний, где советы самого серьезного вида директоров требовались лишь для того, чтобы одобрять энергичные усилия амбициозных управляющих, он мог позволить себе много отдыхать. Вместе с Летти они обожали выезжать в Америке и Европе на воды – вначале, пока дела требовали обустройства, курорты были преимущественно американскими: Хот-Спрингс в Арканзасе, Хот-Спрингс в Вирджинии, Саратога, Сан-Бернардино, Палм-Бич; в Европе же Баден-Баден, Карлсбад, Схевенинген, Монте-Карло, Ривьера. Он начал немного поигрывать, поскольку обнаружил, что, ставя заметные суммы в зависимость от поворота колеса или удачного вращения шарика, можно неплохо отвлечься; и все больше полюбил выпить, не в том смысле, который вкладывают в это слово пьяницы, но для удовольствия, в свете, с каждым из друзей, по любому поводу и при всякой встрече. Если это был не неразбавленный виски, он склонялся к напиткам посолидней – шампанскому, шипучему бургундскому, дорогим пузыристым белым винам. Пищу ему требовалось подавать наивысшего качества – супы, рыбу, закуски, мясо, дичь, десерты, – и он давно уже пришел к выводу, что повара стоит иметь самого высокооплачиваемого. Наконец они нашли французского искусника, Луи Бердо, прежде служившего в доме одного из выдающихся бакалейных королей, и наняли его. Лестеру это обходилось в сотню долларов в неделю, но на любые вопросы он отвечал лишь, что жизнь у него одна.

Проблема подобной ситуации и подобного настроения заключалась в том, что она не требовала никаких изменений и никаких улучшений, всему было предоставлено плыть по течению к неопределенному концу. Женись Лестер на Дженни и прими для себя весьма скудный доход в десять тысяч годовых, он бы до самого конца поддерживал ровно такое же настроение. Это привело бы его к полному безразличию по отношению к светскому обществу, к которому он сейчас по необходимости принадлежал. Он плыл бы по течению вместе с несколькими подходящими ему характером приятелями, которые принимали бы его таким, каков он есть – добрым малым, – так что Дженни в результате жила бы даже не в таком достатке, как сейчас.

Одной из любопытных перемен стал перенос Кейнами своей резиденции в Нью-Йорк. Миссис Кейн очень подружилась с группой неглупых женщин, принадлежащих к списку то ли четырехсот, то ли девятисот богатейших семейств восточных штатов, и они принялись советовать и убеждать, что ее деятельность будет лучше вести именно там. В конце концов она согласилась и сняла дом на 78-й улице рядом с Мэдисон-авеню. Она набрала, поскольку это привлекло ее новизной, полный штат ливрейных лакеев, как принято в Англии, и обставила в доме каждую комнату в стиле определенной эпохи. Лестер, видя это тщеславие и страсть пускать пыль в глаза, лишь усмехался.

– И ты еще говоришь о своей демократичности, – проворчал он однажды. – В тебе демократичности столько же, сколько во мне религиозности, то есть полный ноль.

– Что это ты такое утверждаешь? – возразила она. – Я демократична. Но мы все принадлежим к определенному классу. Включая тебя. Я всего лишь принимаю логику ситуации.

– Скажи еще, логику своей бабушки! По-твоему, дворецкий и швейцар в алом бархате так уж в данном случае необходимы?

– По-моему, да, – ответила Летти. – Их требует, может быть, и не прямая необходимость, но сам дух ситуации. К чему этот скандал? Ты сам первый настаиваешь на совершенстве и скандалишь всякий раз, когда с порядком вещей что-то не так.

– Когда это я скандалил?

– Я не имею в виду – буквально. Но ты требуешь совершенства – точного соответствия духу ситуации, и сам это знаешь.

– Может, и так, но при чем тут твоя демократичность?

– Я демократична и буду на том настаивать. Дух мой так же демократичен, как и у любой женщины. Просто я вижу вещи такими, какие они есть, и ради удобства стараюсь им как можно лучше соответствовать, как и ты сам. Нечего бросаться камнями у меня в стеклянном доме, гадкий мальчишка. Твой собственный настолько прозрачен, что я вижу каждое твое в нем движение.

– Это я демократичен, а ты нет, – продолжал он ее дразнить, хотя целиком одобрял любой ее поступок. В своем мире, как ему иной раз казалось, она была куда лучшим управляющим, чем он – в своем.