Читаем Джемс Кук полностью

Здесь же появился и Одидей, не забывший еще говорить: «Yes sir», «if you plise sir»[34] — и вставать при разговоре. В остальном он ничем не отличался от своих соплеменников и об европейской одежде не было и помину.

Кук и Клэрк проехались верхом на глазах у восхищенной толпы. Таитяне не подозревали» возможности ездить на этих удивительных животных. «Это зрелище дало им более высокое понятие о величии других наций, чем все вместе взятые новости, предлагаемые их взорам европейскими мореплавателями».

Эти мирные занятия были нарушены волнением, возникшим среди островитян и поставившим Кука перед лицом не совсем легкой задачи, разрешение которой связывалось самым тесным образом с отношением туземцев к нему, к его людям и вообще к дальнейшему его пребыванию на Таити. Дело в том, что таитяне, были в состоянии войны с жителями острова Еимео, той самой войны, которая началась во время последнего посещения Куком островов Товарищества. Войско Еимео одерживало верх и теперь грозило таитянскому флоту и самому острову. Совет вождей собрался у царька, и Кук был приглашен на нем присутствовать. Было совершенно ясно, что, приглашая Кука, таитянские вожди хотели использовать его дружбу и склонить к поддержке своими кораблями их вооруженных пирог. Кук был этим поставлен в очень неприятное положение: в его планы никак не входило вмешиваться в политические дела островитян, а вместе с тем надо было во что бы то ни стало сохранить с таким трудом налаженные отношения. И Кук должен был в первый раз выступить в сложной роли дипломата.

Совет действительно просил помощи. «Полномочный министр» — О-Маи — куда-то исчез, и Куку пришлось обойтись без переводчика. Он сказал совету, что не знает точно причин войны и не имеет права предпринять что бы то ни было против жителей Еимео, не сделавших ему никакого вреда. Члены совета, казалось, удовлетворились этим Заявлением, но О-Ту пригласил Кука к себе на следующий день, прося привести с собой О-Маи. Там пришлось снова выслушать настоятельную просьбу царька о Помощи, но Кук остался непреклонен и сказал, что никакого участия в. войне не примет.

Такая твердость Кука не поколебала хороших отношений, наоборот, неискушенным в политике таитянам понятен был такой бесхитростный отказ, подкрепленный простой и естественной причиной. Когда через месяц они снаряжали свой флот, Кук был приглашен посмотреть на маневры и вместе/с царьком, на пироге, испытал примерную атаку неприятельской лодки. Квгда же вождь Еимео прислал сказать, что заключает временный мир, Кук торжественно заявил посланцу, что он защищает интересы своего друга О-Ту и будет помогать ему в случае нападения, что он вернется на остров и без пощады отмстит всякому, кто посмеет участвовать в этом нападении. Это заявлений возымело действие. По крайней мере, пока Кук оставался на островах Товарищества, он не слышал больше разговоров о войне, а О-Ту и его присные устраивали благодарственные моления своему богу за дарование мира.

В разгар приготовлений к войне Кук узнал, что в одном из храмов готовится' человеческое жертвоприношение для умилостивления бога и победы над Еимео. Он решил лично убедиться в действительности существования этого ужасного обычая, «чтобы рассеять все сомнения, и вместе с О-Ту, Андерсоном и Вебером отправился к месту жертвоприношения.

Все оказалось не только так, но еще гораздо хуже, чем ему рассказывали. Труп человека, убитого по указанию старшего вождя, лежал на берегу моря, покрытый банановыми листьями. Четыре жреца сидели вокруг, произнося молитвы. Толпа туземцев-мужчин довольно равнодушно глазела вокруг. Затем, прервав молитву, жрецы вырвали несколько пучков волос из головы убитого и его левый глаз, завернули в лист банана и преподнесли О-Ту. Главный жрец взял вырванный глаз и поднес его к открытому рту царька. «Они называют эту часть церемонии «съесть человека» или «угощение вождя»; это, может быть, остаток обычая тех времен, когда царь действительно съедал тело жертвы». После этого начались бесконечные переносы трупа с места на место, произнесение молитв, развертывание и свертывание всякого рода материй, заключавших в себе какие-то непонятные предметы дикого культа, и наконец после нескольких выдираний волос труп был оттащен в храм, где его бросили в яму и закидали камнями. Этим дело не кончилось. Служители развели огонь и задушили собаку. Опалив ей шерсть, вырвали внутренности и, бросив их в огонь, поджарили сердце, почки и печень на горячих камнях, вымазали собаку кровью, собранной в скорлупу кокосового ореха, и положили — все это перед жрецами, продолжавшими молиться под звуки двух барабанов. Мальчик, стоявший рядом, кричал время от времени: он звал бога откушать свежего блюда. Потом собачий труп был водружен на высокие мостки, где лежали оставшиеся от прежних жертвоприношений убитые свиньи и поросята, издававшие невыносимый запах гниения. Церемония закончилась дружным воплем жрецов. На следующий день продолжались бесконечные молитвы и приношения в жертву свиней и поросят.