Возвращался уже в сумерках. Узелка не было. Тэмулгэн долго стоял у сосенки, вглядывался в лес. Может, мелькнет, появится хоть на мгновение его доченька, пусть подменыш, пусть навий выкормыш, но хоть увидеть ее, убедиться, что жива.

Не появилась. Но под сосной лежала бусинка. Неприметная такая, глиняная. Он подобрал ее, принес домой, показал Такун. Она как увидела, зарыдала так, что Тэмулгэн не знал, как и успокоить. Прижал к себе, не приведи Явь, услышат соседи, зашептал на ухо:

– Жива она, прячется. А бусину мне оставила в обмен на узелок. Знак подала. Правильно все делает девочка наша. Кончится это однажды, забудется, она и вернется.

– Зачем, зачем она эту реку подняла, на своих же…

– Она бойню остановила. Никто из Рысей не погиб, а чужаки эти… туда им и дорога.

– И теперь каждый считает ее навьей прислужницей, любой пристрелит, как бешеного зверя! Увезти ее надо, к Ларискуну или Атеныку, подальше, подальше…

– Нет дороги из Края, знаешь ведь, – вздохнул Тэмулгэн. – Со времени Утки никто вырваться отсюда не может… Ничего. Ничего. Справимся, Явь нам в помощь. Будем потихоньку подкармливать.

– Теплую одежду надо, одеяло…

– Подготовь все, а я буду носить потихоньку.

Так и стало. Каждый раз, идя на охоту, брал он небольшой узелок то еды, то одежды, то булсы, отрывался от своих сторожей (которые хоть и были моложе его, но догнать не могли, если Тэмулгэн всерьез хотел оторваться) и оставлял то на одной, то на другой сосне.

Вот и сейчас поднялся Тэмулгэн далеко вверх по течению Олонги. Всмотрелся в след. Косуля или кабан? Присел, снял варежку, потрогал покрывшиеся ледяной коркой ямки и бугорки. Все-таки косуля. Нет, ее он не тронет. Ни оленей, ни косуль бить не будет, они дочерины хранители, может быть, единственные, кто на самом деле ей помогает. Теперь, без Тхоки. Тэмулгэн поднялся. Он специально ушел сегодня из дома на весь день. Не мог смотреть, как жена разбирает мамины вещи, раскладывает на стопки. Сегодня она откроет самое сокровенное – Тхокин сундук. Никто, кроме Тхоки, в него не заглядывал, будто заговор на нем какой. Один раз он только в каком-то беспамятстве перетряхнул его, до сих пор стыдно.

Тэмулгэн оглядел лес. Приметил сосенку, не очень высокую, пушистую. Подошел к ней, достал из заплечного мешка узелок, пристроил на ветках почти у макушки. Сегодня там вяленое мясо, надо поднять повыше от лисиц и волков да надеяться, что Джалар успеет найти его раньше птиц.

Вдруг ему невыносимо захотелось плакать. Да не просто выдавить слезу, а завыть, заголосить, как голосила Такун, когда умерла Тхока. Что они с ними сделали?! Пришли, разворотили все, что он любил, раскидали семью, уничтожили мир, в котором они так спокойно, так дружно и счастливо жили… Что он, Тэмулгэн, им сделал? За что с ним так? Разве он неправильно жил, не чтил Явь, не благодарил предков, разве желал кому-то зла? Почему их ложь оказалась сильнее его правды?

Тэмулгэн прошептал короткую молитву Рыси, еще раз глянул на узелок, спрятанный в сосновых ветках, и повернул к дому.

<p>Вийху</p>

Однажды ранним утром Джалар возвращалась к своему дереву, неся в берестяном кульке схваченную первым морозцем бруснику, и снова встретила молодую олениху. Та понуро шла по тропе и даже не посмотрела на Джалар. «Наверное, я уже совсем не пахну человеком», – подумала Джалар и приблизилась к оленихе. Та подняла голову, мотнула ею, будто поздоровалась. Джалар увидела, что с сосков капает молоко, и ощутила такой голод, что, казалось, еще немного – и вцепится в это переполненное вымя. «Не пугай ее. Она потеряла малыша, она тоскует, она одна, как и ты», – сказала себе Джалар и медленно двинулась к оленихе. Протянула руку, погладила. Та равнодушно смотрела в сторону. Джалар медленно опустилась на колени, провела рукой по вымени, чуть надавила. Тугая струя молока брызнула на землю, олениха тяжело вздохнула. Джалар замерла, боясь, что олениха убежит, но та не двигалась. Тогда она высыпала ягоды из кулька, аккуратно зажала его между колен и начала доить. Она боялась, что олениха взбрыкнет или что опрокинется переполненный кулек, но все обошлось. Джалар зажмурилась и сделала глоток.

Молоко было густым, жирным, непривычным на вкус, слишком резким. Джалар с усилием проглотила. «Я должна выжить. В деревню ходить опасно, а на одних грибах и орехах долго не протянешь», – сказала она себе и сделала еще один глоток. Потом погладила олениху. Та в ответ фыркнула и пошла своей дорогой.

В тот день Джалар ободрала кору с березы, смастерила туесок. Если разбавить оленье молоко водой, добавить ягод и орехов, будет даже вкусно. Почему-то она знала, что олениха придет к ней снова, и даже не удивилась, когда в сумерках увидела ее. Джалар схватила туесок, спустилась с дерева и приблизилась.

– Вийху, – прошептала она. – Я буду тебя так звать. Ты моя кормилица, моя спасительница, Вийху.

Олениха снова вздохнула, стоило Джалар начать доить.

* * *