Читаем Дж. Д. Сэлинджер полностью

– Не то слово. Я целыми днями это слышу. Джимми с ней ест. Купается с ней. Спит с ней. Она в постели на самый край сползает, чтоб ненароком его не задеть, если будет ворочаться.

Мэри Джейн все эти сведения, похоже, так увлекли и восхитили, что она прикусила нижнюю губу – затем отпустила и спросила:

– А откуда у него такое имя?

– Джимми Джиммерино? Бог его знает.

– Может, так мальчика по соседству зовут?

Зевнув, Элоиза покачала головой.

– По соседству нет никаких мальчиков. Здесь вообще детей нет. Меня зовут Тучной Кучей за гла…

– Мама, – сказала Рамона, – а можно я еще погуляю?

Элоиза посмотрела на нее.

– Ты только что пришла, – сказала она.

– Джимми опять хочет на улицу.

– Интересно знать, зачем?

– Забыл саблю.

– Ох, опять он со своей чертовой саблей, – сказала Элоиза. – Ладно. Иди. Галоши не забудь надеть.

– Дай я возьму? – спросила Рамона, извлекая из пепельницы обгоревшую спичку.

– Можно мне взять. Можно. Не бегай, пожалуйста, на дорогу.

– До свидания, Рамона! – пропела Мэри Джейн.

– Пока, – ответила девочка. – Пошли, Джимми.

Элоиза вдруг вскочила.

– Давай стакан, – сказала она.

– Нет, честно, Эл. Я должна быть в Ларчмонте. Мистер Вайинберг – он же такой милый, не хочется…

– Позвони и скажи, что тебя убили. Да отпусти ты этот чертов стакан.

– Нет же, честно, Эл. Там уже так подморозило, что просто ужас. А у меня в машине антифриза почти нет. То есть, если я не…

– Так и пускай морозит. Иди и звони. Скажи, что умерла, – сказала Элоиза. – Давай сюда.

– Ну-у… Где телефон?

– Он отправился, – ответила Элоиза, унося пустые стаканы в столовую, – сюда. – Она резко остановилась на половице между гостиной и столовой и крутнула бедрами. Мэри Джейн хихикнула.

– То есть, ты же не знала Уолта на самом деле, – говорила Элоиза без четверти пять, лежа на полу и утвердив стакан на маленькой груди. – Из всех знакомых мальчиков он один меня смешил. То есть смешил по правде. – Он посмотрела на Мэри Джейн. – Помнишь тот вечер – в наш последний год, – когда эта чокнутая Луиза Хермансон ворвалась к нам в таком черном лифчике – в Чикаго купила?

Мэри Джейн хихикнула. Она лежала на кушетке ничком, упершись подбородком в подлокотник, лицом к Элоизе. Стакан ее стоял на полу – только руку протяни.

– Вот так вот он меня смешил, – сказала Элоиза. – Когда разговаривал со мной. Даже по телефону. Даже в письмах. А лучше всего, что он даже не острил никак специально – он просто был смешной. – Она слегка повернула голову к Мэри Джейн. – Эй, не кинешь мне сигаретку?

– Я не достану, – ответила Мэри Джейн.

– Вот коза. – Элоиза снова перевела взгляд на потолок. – Однажды, – сказала она, – я упала. Обычно я его на автобусной остановке ждала, прямо возле армейского магазина, и как-то раз он опоздал, автобус уже поехал. Мы побежали, я упала и ногу подвернула. Он тогда говорит: «Бедный Дядюшка Хромоног»[58]. Это он так про мою ногу. Бедный Дядюшка Хромоног, говорит… Господи, какой он был симпатичный.

– А у Лью нет чувства юмора? – спросила Мэри Джейн.

– Что?

– У Лью разве нет чувства юмора?

– Ох господи. Кто ж его знает? Есть. Наверное. Ну, над комиксами он смеется. – Элоиза подняла голову, сняла с груди стакан и отпила.

– Ну что, – сказала Мэри Джейн. – Это еще не все. В смысле, это же еще не все.

– Что не все?

– Ой… ну как бы. Смешочки и прочее.

– Кто сказал? – ответила Элоиза. – Слушай, если ты не в монастырь подалась какой-нибудь, не грех и посмеяться.

Мэри Джейн хихикнула.

– Ты уж-жасная, – сказала она.

– Ах, господи, какой же он симпатичный был, – сказала Элоиза. – Или смешной, или симпатичный. Не по-мальчишески такой симпатичный. По-особому. Знаешь, что он как-то раз сделал?

– Не-а, – ответила Мэри Джейн.

– Мы в поезде ехали из Трентона в Нью-Йорк – сразу как его призвали. В вагоне было холодно, и я нас обоих своим пальто как бы накрыла. А под низом у меня, помню, был кардиган Джойс Морроу – помнишь, синенький такой у нее был, славный?

Мэри Джейн кивнула, но Элоиза все равно не посмотрела.

– Ну и вот, его рука у меня как бы на животе лежала. Ну, в общем. И вот ни с того ни с сего он говорит, дескать, у меня живот такой прекрасный, что хорошо бы сейчас зашел какой-нибудь офицер и приказал ему другой рукой стекло в окне выбить. Мол, хочет, чтобы все по-честному. А потом руку убрал и говорит проводнику, чтобы не сутулился. Говорит, больше всего терпеть не могу, если человек своим мундиром не гордится. А проводник такой: ложись-ка ты спать дальше. – Элоиза ненадолго задумалась, потом сказала: – И дело-то не в том, что́ он всегда говорил, а как. Понимаешь, да?

– А ты Лью про него рассказывала – в смысле, вообще?

– Ох, – ответила Элоиза. – Как-то раз начала. А он сразу спросил, в каком тот был звании.

– И в каком?

– Ха! – сказала Элоиза.

– Нет, я просто…

Элоиза вдруг расхохоталась – эдак утробно.