– Нет, не могу. Слишком далеко. А мне надо близко.

Лайонел дернул румпель.

– Никому заходить нельзя, – сказал он.

– Что?

– Никому заходить нельзя.

– Ладно, тогда рассказал бы мне оттуда, зачем убегать? – попросила Тяпа. – Хотя ты обещал, что больше не будешь?

На настиле швертбота возле кормовой банки лежали подводные очки. Вместо ответа Лайонел двумя пальцами правой ноги подцепил их за ремешок и ловким рывком выбросил за борт. Утонули они сразу.

– Это славно. Это я понимаю, – сказала Тяпа. – Они были твоего дяди Уэбба. Он будет вне себя от счастья. – Она затянулась. – А когда-то они были твоего дяди Симора.

– Мне все равно.

– Я вижу. Вижу, что тебе все равно, – сказала Тяпа. Сигарета у нее в руке торчала под странным углом; догорела почти до самой костяшки. Неожиданно почувствовав жар, Тяпа выронила сигарету в озеро. Потом достала что-то из кармана. Пакетик с карточную колоду – из белой бумаги, перевязанный зеленой ленточкой. – Это цепочка для ключей, – сказала она, чувствуя, как взор мальчика ее не отпускает. – Как у папы. Только на ней больше ключей. Их тут десять.

Лайонел подался вперед, отпустив румпель. Вытянул руки, чтобы поймать.

– Кидай? – сказал он. – Пожалуйста?

– Давай-ка минутку не будем вскакивать, солнышко. Мне надо немножко подумать. Я должна бросить эту цепочку с ключами в озеро.

Лайонел уставился на нее, открыв рот. Потом закрыл.

– Это мое, – произнес он, все меньше надеясь на справедливость.

Тяпа, глядя на него сверху вниз, пожала плечами:

– Мне все равно.

Лайонел снова медленно опустился на банку, не спуская глаз с матери, и потянулся к румпелю за спиной. В глазах его отражалось чистое понимание – на это его мать и рассчитывала.

– Держи. – Тяпа бросила ему пакетик. Он упал точно Лайонелу на колени.

Мальчик посмотрел на него, взял, посмотрел, как он лежит в руке, и метнул – вбок, со всего размаху – в озеро. После чего сразу же глянул на Тяпу, и в глазах его была не дерзость – слезы. А в следующий миг рот его сложился горизонтальной восьмеркой, и он мощно заревел.

Тяпа робко поднялась, словно у нее в театре онемели ноги, и спустилась в швертбот. Через секунду она уже сидела на кормовой банке, штурман – у нее на коленях, и она качала его, целовала в затылок и делилась некими сведениями:

– Моряки не плачут, детеныш. Моряки не плачут никогда. Лишь если их корабли идут на дно. Или когда бывает кораблекрушение, и они на плоту, и все такое, и пить им нечего, кроме…

– Сандра… сказала миссис Снелл… что папа большой… пархатый… неряха.

Тяпа едва заметно вздрогнула, но приподняла мальчика со своих колен, поставила перед собой и смахнула волосы у него со лба.

– Вот как, значит? – переспросила она.

Лайонел заработал головой вверх-вниз для убедительности. Он подступил ближе, не переставая плакать, и замер меж материных ног.

– Ну, это не слишком ужасно, – сказала Тяпа, придерживая его в двойных тисках ног и рук. – Это еще не самое плохое. – Она нежно куснула его за краешек уха. – Ты знаешь, что такое «пархатый», детеныш?

Лайонел либо не захотел, либо не смог ответить сразу. Как бы там ни было, он дождался, когда икота немного стихнет. Ответ его прозвучал в теплую шею Тяпы приглушенно, однако разборчиво.

– Это когда в воздухе летает, – сказал Лайонел. – Как змей, когда за веревочку держишь.

Чтобы лучше разглядеть сына, Тяпа слегка оттолкнула его от себя. Ее рука сама скользнула в его штанишки сзади, чем немало перепугала мальчика, но Тяпа едва ли не сразу вытащила ее и благопристойно заправила сыну майку.

– Мы с тобой вот что сделаем, – сказала она. – Поедем в город и купим маринованных огурцов и хлеба, и огурцы слопаем прямо в машине, а потом пойдем на станцию и встретим папу, а потом привезем папу домой и попросим, чтобы он покатал нас на лодке. И тебе придется ему помочь – снести вниз паруса. Договорились?

– Договорились, – ответил Лайонел.

К дому они не шли – они бежали наперегонки. Лайонел победил.

Для Эсме, с любовью и скверной

Совсем недавно авиапочтой я получил приглашение в Англию на свадьбу 18 апреля. Вышло так, что я отдал бы много чего, лишь бы на этой свадьбе оказаться, и когда приглашение только пришло, я подумал: может, все же выйдет съездить за границу – самолетом, и ну их, эти расходы. Однако потом довольно подробно обсудил все с женой, девушкой умопомрачительно уравновешенной, и мы решили, что ехать не стоит: скажем, я совершенно упустил из виду, что две последние недели апреля моя теща жаждет провести с нами. С мамашей Гренхер мы и так не слишком часто видимся, а она не молодеет. Ей пятьдесят восемь. (И она первой это признаёт.)

И все равно, где бы я ни оказался, сдается мне, я не из тех, кто и пальцем не шевельнет, стараясь не допустить, чтобы свадьба взяла и сдулась. Посему я взял и набросал несколько откровенных заметок о невесте – какой я знал ее почти шесть лет назад. И тем лучше, если заметки мои вызовут у жениха, с которым я не встречался, неловкость-другую. Никто не намерен тут угождать. Скорее уж – просвещать, поучать.