Читаем Дым под масками полностью

– А что будет, если открыть окно? – вздохнув, спросил Штефан. Он так и не понял, был ли череп насажен на палку, парил в воздухе или к нему прилагался остальной скелет – ему померещился за изморозью изгиб хребта.

– Судя по тому, что у них нет правила «не выходить ночью из дома» – ничего не будет. Тебя не будет, тряпок твоих и может даже обуви.

– Просто охрененно, Хезер. Чтобы спокойно спать в этом доме мне не хватало только знания, что в окна пялятся собачьи черепа.

Во взгляде Хезер полыхало неприкрытое черное злорадство. Она больше не казалась напуганной, словно «предательство» Готфрида свело все зыбкие страхи и тревоги в одного чародея.

Сам Штефан Готфрида не осуждал. И не считал, что чародей решит их убить. В конце концов, это и смысла особого не имело – если двое бродяг начнут рассказывать страшные сказки про гардарскую аристократку – бродягам, может, бросят в шапку на пару монет больше. Готфрид прекрасно знал о целях Штефана, знал, что очки нужны ему как способ заработка, что никак не мешало целям Иды и, наконец, он был уверен, что чародей, даже если он и правда сумасшедший и убийца, вовсе не садист и не подлец.

Но Хезер, судя по ругательствам, сказкам и блеску в глазах, уже потеряла почти всю кайзерстатскую сдержанность, отдавшись другой стороне натуры. И на этой стороне она становилась той, про кого говорят «треть жизни режет, треть – штопает, треть – спит, а думать и вовсе не успевает». Хезер, конечно, думала.

Пока резала.

– Нужно идти во флигель, – повторила она, приглаживая волосы.

Штефан почувствовал, как вслед за ее словами предвкушение развернуло тугие кольца, обожгло золотой чешуей – идем.

Идем!

Там есть железная лестница, спуск в красный коридор, длинный и темный, только свет редких газовых фонарей вздрагивает на стенах, пульсирует, будто дышит.

Фотолаборатория за железной дверью, темная, покинутая. Сотни снимков, засохших на натянутых веревках.

Снимающие очки-фотоаппараты на полках, черные провалы мутных от пыли окуляров.

Смотрят на тебя, куда бы ты ни повернул.

Предвкушение.

Удачные кадры.

Эйфория, яркая, почти болезненная. Ее не нужно бояться, она милосердна, она не отравит, а от ее тяжелого и тоскливого похмелья не будет болеть голова. Только сознание будет биться в попытках вернуться – но его можно запить, обмануть, ведь удалось же в прошлый раз.

Удачные кадры.

Красный коридор. Фотолаборатория.

«А если Готфриду удалось записать… это, и теперь не придется охотиться за кадрами?» – мелькнула в сознании дурная надежда.

– Давай поговорим завтра, – наконец сказал он.

Запрет есть и пить ночью – последний, которому он не мог найти объяснения – отравлял жизнь больше всего. Убедить себя, что все можно решить виски и беспробудным пьяным сном было куда легче, чем бороться с навязанной, морочной тягой.

В этот момент он почти завидовал Хезер.

Режет.

Штопает.

И спит.

…

С утра Хезер сидела в столовой, раскладывая карты по белой скатерти. Стоящие дыбом кудри она безжалостно стянула зеленым шарфом, ноги закинула на соседний стул, и Штефан мог полюбоваться на ее рваные черные чулки.

– Доброе утро, господин Надоши, – улыбнулась ему Ида. Она сидела во главе стола с кофейной чашечкой. Перед ней на тарелке были разложены невесомые спиральки темного вяленого окорока в черных зернах тмина, и Ида не проявляла к ним никакого интереса.

– Приятно видеть вас в добром здравии, – хмыкнул он, притягивая к себе подставку с тостами.

– Госпожа Вижевская не хочет, чтобы я ей гадала! – звонко сообщила Хезер.

– Не хочу, – меланхолично подтвердила Ида.

Штефану на колени запрыгнул тощий черный кот. Сунул морду под руку, попытался обнюхать корку надкушенного тоста.

Штефан раздраженно стряхнул кота. Он вспомнил, что Иза говорила, что в усадьбе много кошек, и что поначалу они действительно попадались постоянно, а потом словно куда-то исчезли.

А может, он просто перестал их замечать?

– А нам, ты, конечно, уже погадала? – спросил Штефан.

– Ага. Погадала. Мы все умрем.

– Опять? – скучающе спросил Готфрид.

Штефан бросил быстрый взгляд на чародея и отвел глаза. Цирковая жизнь оставляла человеку мало личных границ – все были на виду друг у друга. Никто не сплетничал – все просто знали подробности чужой личной жизни как непреложную истину и, если требовалось, обсуждали как эта истина отразится на остальных. Даже с необходимостью показывать записи Штефан смирился легче, чем ожидал.

И сейчас тайны чародея он рассматривал только как очередную запись в картотеке, как данные, которые потом потребуется свести в отчет.

И все же ему было неприятно смотреть на чародея. Словно что-то мешало.

– … или что это еще может быть? – Хезер явно договаривала фразу, которую Штефан прослушал.