В глазах лакея, наливавшего ей вино, читался неподдельный ужас. Штефан хорошо его понимал. Он за тем ужином смог влить в себя только два стакана виски.

…

Штефан мог бы догадаться, что Берта не найдет нужную запись и проявит первую попавшуюся. Мог настоять, упереться и избежать многих проблем – но не стал. И когда Берта положила ему на затылок теплую ладонь, он просто закрыл глаза и мир на мгновение перестал существовать.

… Он стоял на кладбище, у края пустой могилы. Недавно прошли дожди, и земля была холодной и скользкой. Он стоял без обуви, закатав брюки до колен и молча водил рукой над ямой.

Сила текла по привычному каналу – рождаясь под лопатками и прогрызая путь к ладоням. Раньше он представлял, что у него вот-вот вырастут крылья. Но вот они ломаются, врастают и заполняют грудную клетку – острые кости, острые перья, холодная гниль. Вот и руки не могут стать крыльями – вены наполняются осколками костей, под кожей ворочается мокрый пух. А потом крылья становятся не нужны, и сила пробивается злыми электрическими вспышками.

Они облизывают скользкие стенки могилы. И не могут их осушить.

Завтра в эту могилу положат его дочь. Он не может высушить эту грязь, она скользит, срывается бурыми потеками на дно. Завтра грязь и ледяная земля обнимут тонкие стенки гроба, испачкают светлое дерево. Сырость пробьется сквозь щели и стыки, изуродует и исковеркает и дерево, и лицо девочки, которую дерево не защитит.

А потом наступит зима. Долгая, снежная – застынет грязь, остановится разложение, и несколько месяцев в промерзшей земле будет лежать недогнивший гроб с начавшим разлагаться телом, полным мертвых червей.

Крылья бьются из-под лопаток. Сворачиваются в тугой ком, ломаются. Неживая сила, неживые крылья, скользкая яма. Это он виноват. Все, что он создал – эта могила, которую он даже не может высушить.

Он опустился на колени, уперся ладонями в мертвую землю. Сила продолжала течь, но это не имело никакого значения.

Где-то там, под оглушающей болью, под отвращением и горем бился тонкий росток предвкушения, который он тщательно пытался скрыть от самого себя.

Сначала – земля и бессильные электрические вспышки.

Это то, ради чего он пришел сюда.

Только ради этого.

…

Штефан отшатнулся от Берты, словно это была ее память. Сорвал очки и торопливо вытащил иглу. Он жадно вдыхал теплый воздух, полный медового каминного тепла и чувствовал, как по капле выходит из сознания ледяная муть.

У него нет детей. У них с Хезер никогда не было детей – ни живых, ни мертвых. Ему приходилось копать могилы, но никогда он не делал этого поздней осенью и в размокшей земле. Он никогда не колдовал и никогда, какой бы сильной ни была эйфория от удачных записей, Штефан не смог бы найти в себе цинизма предвкушать ее в такой момент.

Он был рад, что отправил Хезер и Готфрида спать. Хотя это и была не его память и не его грех, он не хотел, чтобы Хезер видела, как он пропускает через себя подобное.

– Это ваше? – тихо спросила Вижевская.

Она сидела в кресле, и полы ее халата разошлись, открывая подол длинной кружевной сорочки. Штефан сидел, тупо уставившись на ее колени и пытался понять, что только что спросила эта женщина и какое это имеет значение.

– Нет, – ответила за него Берта. Она задумчиво гладила спинку кресла, и Штефан не сразу понял, что она вытирает ладонь. – Это не память господина Надоши.

– Как это работает? – спросила Ида, закрыв глаза.

– Я надеваю очки и… делаю что-то. Они записывают все, что я увижу и почувствую.

– Я могу надеть очки?

– Нет, – сказал он одновременно с Бертой.

– Тогда через неделю вы будете ужинать со мной.

– Ида, не нужно, – предостерегающе сказала Берта.

– Вы умеете резать животных? – не заметила ее Вижевская.

– Что?..

– Забивать скот, – исправилась она, слегка нахмурившись.

– Конечно, – пожал плечами Штефан. – В приюте, где я жил, нас иногда отправляли помогать на ближайшую свиноферму, а при ней была бойня.

– Вас в детстве заставляли резать свиней? – в голосе Иды послышалось неподдельное сочувствие, будто он сказал нечто ужасное.

– Заставляли? Госпожа, за каждую забитую свинью нам давали медяк. Мне пару раз пришлось драться, чтобы туда попасть.

Он не смог прочитать по ее лицу чувств, которые вызвал его ответ. Она сидела, глядя в камин, и отблески пламени облизывали ее лицо, наконец-то придавая ему живой цвет.

– Хорошо. Тогда через неделю. Ужин, – наконец сказала она. – Берта, ты мне поможешь?

Штефан оглянулся. Берта стояла, сжимая трость и переводила потемневший взгляд с очков на Иду.

– Подберите вашу… аппаратуру, господин Надоши, – наконец сказала она. – Надеюсь, вы еще помните, как забивать скот.

<p>Глава 18. О яблоках и птенцах</p>

– Совсем не страшно, – утешал его кто-то под полом. – Совсем не больно. И не с тобой это вовсе.

Он соглашался. Гладил обожженными ладонями потрескивающие доски паркета, между которыми уже сочился черный ядовитый дым. И он вдыхал его, глубоко и часто, чувствуя, как легкие наполняются пушистым пеплом.

И был почти счастлив.

– Не страшно, – пело из-под пола. – Не больно. Разве ты не этого хотел?