Повинуясь порыву, прежде чем рассудок останавливает ее, Ливия опускает руку в карман штанов, которые дали рудокопы. Они слишком велики для нее, и рука погружается почти по локоть. Три смятые ломкие палочки. Ливия вынимает одну и распрямляет между ладонями.

— Возьмите, Грендель. Понюхайте.

— Что это?

— Грех. Грех в бумажной обертке. Только нужно поджечь. Кто его знает — вдруг сработает.

Грендель, совершено ошалев, встает, бестолково ищет коробок, затем пытается чиркнуть спичкой, но пальцы не слушаются его. Ливия видит, что он дрожит. Тогда она забирает у него спичечный коробок и сама зажигает сигарету. Грендель делает затяжку, и на кончике сигареты появляется кроваво-красное свечение. Грендель удерживает сигаретный дым в легких, пока может. Выдох — серая струя нерастраченной силы. Она кружится вокруг головы Ливии и взывает к ее коже. Ее собственный дым приходит прежде, чем она успевает это понять, белый, как пар. И наполняет ее чем-то легким и соблазнительным. Должно быть, такие ощущения испытывает игрок, переворачивая выпавшие ему карты.

— Ну как, почувствовали, Грендель?

Робкая улыбка прокрадывается на его лицо.

— Да. Кажется, я готов немного пошалить. Это заметно?

— Еще как! — Осмелев, Ливия, окутанная белым дымом, подставляет Гренделю изгиб щеки. — Хотите поцеловать меня? Целуйте. Ваша жена никогда не узнает.

И он целует — быстро, неловко, как ребенок.

— Вот распутник!

Через открытую дверь они слышат, как стонет во сне Томас.

— Это будет нашей тайной, — говорит Ливия, устраиваясь на табурете с ногами, пока Грендель продолжает высасывать сигаретный дым. Его взгляд направлен в кривое кухонное окошко. Ни единого клочка дыма не поднимается от его бледной чистой кожи.

Потом, уже ночью, Ливия покидает свою комнату и встает над спящим Томасом. Сон у него беспокойный, одеяло сбилось и лежит в ногах. Под льняной сорочкой вздымается и опадает грудная клетка.

— Я подобрала твои сигареты, — признается она; слова рассыпаются тихим шорохом в тишине комнаты. — Я подумала, вдруг настанет время, когда я захочу согрешить. Тогда я думала о Чарли. И не была уверена, смогу ли прикоснуться к нему при свете дня.

Ливия закуривает вторую сигарету, садится на корточки рядом с Томасом, разглядывает угольное пятно на его коже, обрубок уха, торчащий посреди пятна выбритых волос.

— Лиззи так и говорила, там, под землей, — шепчет она. — Ты навсегда останешься уродливым.

И затем, просто из желания попробовать, с сигаретой в уголке рта, она ложится рядом с Томасом и прижимается щекой к его плечу. Ей вспоминается дверной проем, где он обнимал и согревал ее своей дрожащей грудью.

Он просыпается задолго до того, как догорает сигарета. Должно быть, Ливия задремала, потому что теперь он лежит лицом к ней. Глаза его поблескивают в темноте. Ливия вдруг понимает, что плачет.

— Ненавижу тебя. Ненавижу все, что в тебе есть. Ненавижу все твое, что нахожу в себе.

Ее слова ничуть не трогают его. Он уже все знает — прочитал в ее дыме.

— Обними меня, — говорит он, и она обнимает, щека обжигает щеку, обрубок его уха оказывается прямо напротив ее рта.

Утром они без единого слова откатываются друг от друга и собираются идти и ждать Чарли.

Это их четвертое утро в Лондоне. Двенадцатое января, день, когда матери Ливии должны доставить ее заказ. День сырой, ветреный. Чарли не приходит. Они стоят на рыночной площади с рассвета до заката, топают ногами, чтобы согреться, продрогшие, сознающие свою вину, думающие о Чарли.

— В Табачном доке в полночь, — говорит Ливия, когда молчание становится для нее невыносимым. — Чарли знает, что мы туда пойдем. Может, он ждет нас там.

Томас не отвечает и уклоняется, когда она тянется к его руке.

Больше всего ее пугает то, что Чарли невероятно легко представить мертвым.

Моряк

Он нанимает нас в Ла-Рошели. Всю команду целиком, прямо с палубы нашего предыдущего судна, «Лорелея», которое становилось в сухой док на ремонт. Капитан ван Гюисманс — голландец с солидной репутацией. Он является лично, его привозит на лодке рыбак; голландец обменивается рукопожатием с нашим капитаном и объявляет свои условия. Работы немного: пересечь Канал туда и обратно. Хорошие деньги за несколько дней. Но есть одно требование: не сходить на берег — мы все должны немедленно перебраться на «Гарлем». Люди ворчат, больше половины отказывается. После долгих недель в море мы все устали, мечтаем о бане, выпивке, женщине. И вообще это странно, даже подозрительно. Зачем лишать нас отдыха, когда до порта рукой подать? Тех, кто соглашается перейти на «Гарлем», тут же грузят на шлюпки и увозят. Вокруг нас плещется сельдь, поднявшаяся, чтобы покормиться при лунном свете.

«Гарлем» — большой пароход, построенный для открытого океана и его могучих волн. Ледяные, капризные воды Канала, кажется, не очень ему подходят. На рваной ряби он раздраженно дергается. К рассвету мы ныряем в ледяной туман и ползем как улитка. Не видно ни зги. Матросы сидят по углам на корточках, играют в карты и кости, но быстро прячут их, когда приближается капитан.