Если ты признаешься, ты будешь гнить здесь до тех пор, пока за тобой не придет смерть, а Матильда и Клеман последуют за тобой. Он поведет дело так, что объявит тебя вероотступницей, а, по их мнению, это самое тяжкое преступление. Не забывай: у него нет ни капли жалости. Благодать не снизойдет на него, он этого не хочет. Сопротивляйся.

Увещевая себя, она вдруг прониклась ошеломляющей уверенностью: Флорен забавлялся. Какой бы нелепой ни казалась эта мысль, но Флореном двигали не алчность и, уж конечно, не вера. Им двигало желание мучить. Он любил рвать, бичевать, вспарывать плоть. Он любил заставлять своих жертв вопить от нечеловеческих страданий. Она была его новой игрушкой.

Аньес почувствовала во рту привкус желчи. Ее сотрясали рыдания. Клеманс… Клеманс, ангел мой, благослови меня чудом! Удостой меня чуда! Сопротивляйся!

Замок Отон-дю-Перш,

сентябрь 1304 года

Жозеф старался не выдавать своего удовлетворения. Юный Клеман учился с удивительной легкостью и демонстрировал свой восторг так естественно, что старый еврей, врач Артюса д'Отона, был польщен.

Тем не менее ребенку пришлось убеждать, а графу – настаивать, прежде чем Жозеф согласился учить Клемана. Мысль, что ему предстоит объяснять, вбивать красоту науки в эту юную голову, заранее утомляла Жозефа.

Но вскоре врач был поражен обширными знаниями ребенка, приобретенными им ранее. Он даже выходил из себя, заставляя его замолчать, когда Клеман говорил о медицинских истинах, известных очень узкому кругу ученых, поскольку о них было лучше не упоминать, чтобы не подвергать себя преследованию со стороны Церкви.

– А почему надо лгать, если знаешь истину, столь прекрасную, что она могла бы избавить от страданий и смерти?

– Потому что знание – это власть, дитя мое, а те, кто владеет знаниями, не собираются ими делиться.

– Они всегда будут обладать знаниями?

– Нет. Видишь ли, знания сродни воде. Даже если ты сожмешь пальцы настолько сильно, насколько сможешь, вода все равно утечет капля по капле.

Прошло несколько недель. Жозефа подкупал этот живой ум, а возможно, и желание, надежда передать те огромные знания, которые, как он боялся, могли исчезнуть вместе с ним.

Почему он покинул Болонью, свой знаменитый университет? Жозеф был достаточно честен, чтобы признать: на такой шаг его толкнуло своего рода высокомерие. Салерно и Болонья были инициаторами перевода трудов великих греческих, иудейских и арабских врачей. Несмотря на огромный приток знаний, когда эти ставшие наконец понятными произведения сделались доступными многим, остальной Запад упорно цеплялся за практику, опиравшуюся скорее на суеверия, чем на науку. Постепенно Жозеф проникся убеждением, что он был посланцем этой революции в медицине. Но он заблуждался. Жозеф приехал в Париж в 1289 году. Он думал, что его искусство, желание использовать это искусство для всеобщего блага спасет его от антисемитизма, свирепствовавшего во Франции. Он вновь заблуждался. Через год дело еврея Джонатана,[5] обвиненного в том, что он плюнул на освященную облатку – хотя так называемые свидетели преступления не смогли уточнить условия, при которых произошло это безобразие, – разожгло костры. Евреи опять стали врагами веры, такими же, как и катары. К унижению на улицах, к дискриминационным мерам, принятым властями, добавился страх быть забитыми камнями враждебно настроенной толпой, готовой растерзать евреев на части и при этом остаться безнаказанной. Бросив все свое имущество, Жозеф вместе с другими евреями пустился по дорогам изгнания. Он думал добраться до веротерпимого Прованса, где его единоверцы наслаждались спокойствием, которое, как они считали – совершенно ошибочно, – установилось надолго. Но сказался возраст. Жозеф закончил свой путь в Перше. На несколько лет он нашел приют в небольшом селении недалеко от Отон-дю-Перш. Он старался держаться как можно скромнее и лечил – не используя все свои знания из боязни вызвать подозрения – настолько лучше местных знахарей и врачей, что слава о нем достигла графского замка. Артюс потребовал его к себе. Жозеф не без боязни подчинился. Молчаливый, измученный высокий мужчина, стоявший перед ним, несколько минут рассматривал Жозефа. А потом сказал:

– Несколько месяцев назад умер мой единственный сын. Смогли бы вы его вылечить, мессир врач?

– Не знаю, монсеньор, поскольку я не знаю, какими были симптомы болезни, которой он страдал, хотя мне говорили о вашей ужасной потере. – Слезы выступили на глазах старого врача. Покачивая головой, он шептал: – Ах, малыши, малыши… Они не должны умирать раньше нас.

– И тем не менее… Он был хрупкого телосложения, как и его мать. Она часто болела, ее лихорадило, у нее была бледная кожа, а из самой крошечной ранки обильно текла кровь. Она часто жаловалась на усталость, головные боли, необъяснимые боли в костях.

– Он был зябким?

– До такой степени, что его комнату отапливали до самого лета.

Артюс немного помолчал, а потом сказал:

– Как случилось, что еврей выбрал для своей практики наш край?

Вместо ответа Жозеф покачал головой. Артюс продолжал: