Читаем Двор. Баян и яблоко полностью

— Вот чего захотела!.. Да за что тебе ботинки новешенькие отдать?

— Ах ты бесстыдница… За что? А за услуги мои? Сколько раз ты в бане у меня отлеживалась, а? Два года ведь или боле, как ты с Плутошкой Корзуниным путаешься, а я ребятье ваше воровское, как котят, выживаю…

— Тише, тише… шш… — испугалась Марина.

— Ага, «тише»!.. У-у, скопидомка! Благодари еще меня, что мужу твоему про твои шашни с Платошкой не рассказываю… Да я… вот ужо…

И вдруг старуха с воем осела, как трухлявый пень под топором: вытянув на лесенку большие, страшно недвижные ноги, свисал на локтях Степан, а позади сверху виднелось испуганное лицо Кольши.

Марина охнула, ноги у нее подогнулись. Дрожа всем телом, она замахала руками, словно гусыня крыльями перед блеском ножа.

Никто не видел, как крестясь и подвывая, уползла со двора бабка-повитуха.

Который был час?.. Что за день пришел на землю, когда под солнцем все тело стынет, точно на льду?

В голове Степана стоял такой шум, будто с высоты без останову лили на него из больших кадушек ледяную воду. Возле него проскользнул Кольша, спрыгнул и сел на крыльцо избы, еле сводя колени от дрожи.

Марина хотела вскочить и бежать, но вдруг упала, неловко подвернув ногу и закрыв лицо руками. Все молчало вокруг. Марина приподнялась на локтях и на миг замерла так, боясь смотреть, а только слушая ужас молчания, разлившегося возле нее. Степан опять увидел в ее свалявшейся косе белую пушинку, верно еще с вечера, когда плечо Марины напоминало нагретое солнцем яблоко… Пушинка была от вчерашнего счастья, а лицо, в судорогах мелкой дрожи, серое, словно зола, показалось чужим и враждебным. Все вчерашнее было навсегда потеряно, а вместо жизни его с Мариной будто осталась куча пепла.

Когда Марина встала и, пошатываясь, пошла, Степан накинулся на нее сзади, сжал ее плечи, бешено встряхнул и бросил наконец первое после немоты грубое и жесткое слово, позорящее женщину.

Марина взвыла и спрятала голову в плечи, оберегая лицо.

— Люди до-добрые! — и Марина кинулась к воротам.

Степан догнал ее, ударил, но позади вдруг кто-то истошно вскрикнул:

— А-а-а!

Степан обернулся, оскалившись, с налитым кровью лицом.

— Что?.. А?..

На грудь ему бросился Кольша и белыми губами зашептал скороговоркой:

— Браток… милой… не бей… не бей… убьешь ведь… до суда дойдет… сгибнешь из-за подлой бабы… Брось, брось!

Кольша поймал его руки и залился тяжелыми слезами.

Степан опомнился и мучительно выдохнул открытым ртом:

— Да… что ж это я…

Марина встала, шатаясь.

Степан дернулся и дико, тонко взвизгнул:

— Пошла вон!.. У-убью-ю-у!..

Женщина глухо охнула, отпрыгнула к воротам, рванула щеколду калитки, распахнула ее — и будто злым ветром унесло на улицу Марину, а с ней и всю прошлую жизнь, которой еще вчера так радовался Степан. Только кольцо на щеколде, позвякивая, качнулось несколько раз.

Степан поглядел на кольцо, пока оно не стало на место, встретился с Кольшей опустошенным, тусклым взглядом и, согнувшись, пошел к крылечку. Сел и закачался, безмерно уставший, словно от погони.

Кольша обнял старшего брата за плечи и неумело провел рукой по вздрагивающей потной спине.

— Брато-ок… успокойся… ничего не поделаешь… Жить надо…

Корова высунула в дверь хлева морду и замычала.

Степан отвел руки брата и сказал почти обычным голосом:

— Корова-то не поена еще… поди корчагу с водой теплой из печки выставь… отрубей горстей пять больших да муки подболтай.

Кольша побежал в избу, загремел посудой у печи. Из закутка вышли бурый боров с черными прогалинами по бокам, белая матка с розовым отсветом под мягкой щетиной, пятерка шустрых поросят. Подошли к корытцу, порылись и повернули к хозяину жадные тупые пятачки.

Степан встал, вытянулся во весь рост, посмотрел на свиней, на Кольшу с лоханью, полной дымящегося пойла, и пошел в чулан, крикнув брату:

— Воды-то теплой на свиней оставил?

Кольша ответил из хлева:

— Оставил, хватит.

Степан пошарил в чулане— корок уж не было. Сердито проворчал:

— Ишь, вот и корми тут скотину…

На шестке он нашел в чугунке сухую гречневую кашу, понюхал, мотнул головой: «Сгодится еще», — и вывалил в ведро. Потом насыпал отрубей, накрошил картошки, помешал и понес свиньям. Они прижались бок к боку и громко зачмокали. Поросята вертели тонкими хвостиками, свивали их в колечки и лезли ближе к корыту.

Кольша вынес из амбара большой туес с овсом, запнулся и просыпал зерно. Степан вырвал у него туес и крикнул раздраженно:

— Глядеть же надо… дурень!.. Овса-то коню еле-еле до нового хватит.

Кольша ответил с готовностью:

— Гармонь продам, а коня накормим.

Кольша двигался сейчас ловчее и быстрее, чем всегда, и все посматривал на брата.

Когда накормили скотину и неотложную каждодневную работу сбыли с рук, Степан глянул на Кольшу и спросил глухо:

— Значит… все об этом знали?

Кольша кивнул:

— Да уж наверняка все.

Степан потер шею и сказал, кривя рот:

— Все… только я один целый месяц ничего не знал… Чего же ты, брат мой родной, ничего мне не открыл?

Кольша заговорил стремительно, словно только этого и ждал:

— Меня как на узде Марина и Платон держали, Степа!