Читаем Двор. Баян и яблоко полностью

Но, хоть иногда и досадовал на нее, уважение к домовнице все росло.

Как-то в разговоре с братом Кольша предположил: «А вдруг Олимпиада уйдет?» Степан даже испугался, сам не зная чего. Не мог себе представить, как это во дворе вдруг не будет Олимпиады. И, вспыхнув по уши, подумал, что выход один: жениться на домовнице. Но поди докопайся, что у нее на уме. Как она о нем думает?

Когда Баюков видел в зеркальце свое большещекое лицо с облупившимся от солнца коротким, толстоватым носом, волосы цвета поздней соломы, маленькие глазки, хмурился и бормотал: «Нда-а», — старался не глядеть на Липу и мрачнел.

Без женщины уже брала тоска, но мысль о гулянке гнал, хотел жениться.

В сравнении с Мариной Липа казалась бледной, слишком худенькой, но зато в ней было немало такого, чего у других Баюков не замечал. А какая она хозяйка! В огороде пышно принялись овощи, при ней посаженные: картошка розовая, крупная, цветная капуста, белая «слава» и брюссельская, мелкая, нежными завитушками, горошек зеленый «мозговой». Все это никогда еще не росло в его огороде. Это все по почину домовницы — хорошо и в хозяйстве и в городе такая овощь идет.

Все тверже Степан думал: «Вот после суда непременно скажу, что намерен жениться».

Когда Баюков брал за себя Марину, знал, что она выйдет за него обязательно, но не знал, какая она, Марина, — глупая или умная, хитрая или прямая. Он просто дурел возле нее, кровь его нетерпеливо кипела. С Липой же выходило совсем по-другому: выискивал у нее в глазах теплоту, дорожил каждым приветливым словом, дорожил ее мнением о себе, хотел проникнуть в ее думы, упорно присматривался, заглядывал: «Залетная ты птица под моей крышей или думаешь вить гнездо?»

Ничего не сказав Липе, Степан вскоре съездил в город и подал заявление о том, что желает развестись с Мариной Баюковой.

О готовящемся разборе его встречного иска Степан еще ни разу не разговаривал с Липой, да и она его ни о чем не спрашивала.

«Не замечает — ну и пусть! — решил он про себя. — Мне самому эта история осточертела!»

Но Липа, как вскоре оказалось, не только все замечала, но и составила свое мнение о непримиримой вражде двух соседских дворов. Услышав очередную перебранку между столкнувшимися на улице Кольшей и Матреной Корзуниной, Липа неодобрительно сказала Баюкову:

— Остановите вы брата, домой позовите!.. Ведь он еще мальчишка, а бранится, как пьяный мужик… Нехорошо!

Баюков позвал брата домой. Но по выражению лица домовницы он видел, что она продолжает думать о чем-то своем.

«Такая востроглазая, ясно дело, ничего не пропустит», — размышлял он, уже тревожась о том, что думает Липа о нем.

После ужина Степан нарочно завел разговор о дворовой распре. Липа выслушала его короткий рассказ и раздумчиво вздохнула.

— Конечно, бывает так в жизни… может человек другого разлюбить… но все-таки нехорошо.

— Что нехорошо? — забеспокоился Баюков.

— Зачем же все так свирепствуют? Словно звери, право.

— А!.. Молоды вы еще, Липа… мало еще в жизни видели, чтобы так сурово судить, — обиделся Степан. — Вы еще не знаете, как это горько, если человек…

— Да разве тут в человеке дело? — прервала она, смотря на Баюкова упрямо поблескивающими глазами. — Я этого не вижу. Я другое вижу: из-за добра, из-за собственности вся эта распря разгорелась.

— Из-за собственности… хм… Слышишь, Кольша?

— Так ведь и верно, Степа, — наивно поддакнул младший брат. — Мы — за наше добро, а Корзунины — за свое…

— Вот, вот! — с коротким смешком ввернула Липа. Баюков заговорил еще горячее:

— Вы вроде упрекаете — собственность, добро крестьянское, из-за которого, мол, люди свирепствуют…

Об этом только говорить легко, а на деле иное получается: вот я — крестьянин, хлебороб, живу от своей пашни, огорода, коровы и так далее… Возможно ли мне, как и всякому другому, без самого необходимого прожить? Городскому человеку не нужны плуг, борона и многое другое по хозяйству, а я, крестьянин, без всех этих вещей ни шагу, мне без этого просто дышать невозможно. Как же не дорожить мне всем этим, как не беречь нажитое честным трудом?

— Я не о том, — тихо, будто с сожалением произнесла Липа и снова вздохнула. — Пожалуйста, имейте все, что нужно для хозяйства, живите культурно… разве я против? Но чтобы все было по-человечески!

— О-очень интересно получается! Мне по-человечески относиться к Корзуниным, к этому кулацкому гнезду? Полноте, Липа!

— Я вот слышала, что многие женщины жалеют, что ваша жена…

— Она мне больше не жена!

— Ну… бывшая ваша жена попала, люди говорят, будто в ад какой-то, что у Корзуниных ее обижают страшно…

— Сама в этот ад сунулась… Знала, с кем спозналась. Мне до этого никакого дела нет… А вам, девушка, нечего заступаться за нее… подлую обманщицу… И давайте лучше прекратим этот разговор! — задрожавшим голосом закончил Степан.

Липа покорно кивнула и ушла к себе.

«Погрустнела», — ревниво отметил про себя Степан. Он думал теперь о ней все с большей нежностью, но и с досадой: к чему ей тревожиться об этой дворовой распре, если это ее совсем не касается.

«И уж хоть бы до суда не встречаться совсем с Корзуниными!» — пожелал он себе.