Я ненавижу собак с тех пор, как побывал в Лиарете. По совету босса я уставился между мутных глазок этого песика и поднес палец к его узкому лбу. Тварь показала зубы и подобралась для броска. Поначалу я решил, что босс хочет пожертвовать пальцем взамен более ценной части тела.

Палец коснулся собачьего лба, и я ощутил твердость кости. Поведение пса резко изменилось. Его зрачки сошлись к переносице и провалились в уголки глаз, рычание заглохло. Я увидел отражения луны в желтоватых бельмах.

Кобель застыл, превратившись в чучело, и почти мгновенно похолодел градусов на двадцать. Теперь он целиком находился в моей власти и сделался не опаснее изваяния.

Под складками кожи я обнаружил ошейник из стальных звеньев. Очень не хотелось бы найти на нем одну знакомую побрякушку. Но это оказался обычный ошейник; на самом длинном звене было выбито имя собаки: «Наполеон». И еще какой-то невразумительный адрес.

– Вали отсюда, Наполеон, – сказал я ласково.

Он ожил и затрусил к берегу. Я долго смотрел на тень, скользившую по пляжу. Она двигалась в сторону океана и пропала, слившись с темной водой.

68

Резкое искажение восприятия застало меня врасплох. Скорее всего, это означало, что Эльвира совсем близко и босс снова забирает тело в свое распоряжение.

Терраса внезапно заполнилась людьми, хотя до этого казалась совершенно пустынной. Они галдели, будто птичья стая, и пропитывались алкоголем до полного самозабвения. Акустические системы «кабасс» извергали невыносимо легкую музыку. Женщины в серебристых сверкающих платьях представлялись мне сгорающими заживо. На лицах мужчин лежал пепельный налет. В искусственном свете, вспыхивающем пятьдесят раз в секунду, они дергались, как мультяшки. Иллюзия оживления силуэтов на целлулоиде возникала лишь при движении самого целлулоида. И тут важно не ошибиться с фильмом, который хочешь посмотреть.

(Кстати, а был ли вообще Наполеон?)

Опустив взгляд, я увидел, что держу в правой руке бокал с шампанским. Надо полагать, для Эльвиры. Мои губы раздвигались, произнося пошлости, которые могли быть замечены только соотечественниками. Кто-то дунул мне в ухо: «Ох уж эти русские!» Босс отметил доминирующую эмоцию: зависть с примесью неопределенного страха. И дальше как в бреду:

– Вам нравятся русские женщины?

– Они романтичны.

– Откуда вы знаете?

– Я читал «Преступление и наказание», а еще трижды посмотрел «Доктор Живаго». Ну да, с Омаром Шарифом…

– Голливудский кал. Что? Нет, не «Голливудский кал», а голливудский кал. И не последний бестселлер Нормана Мейлера…

Я протягиваю Эльвире бокал с шампанским. За ее спиной маячит знакомая физиономия. Зоя, лесбийская звезда каратэ! Жаль, что не прикончил тебя в канализационной трубе – там тебе самое место. Кстати, форма носика почти полностью восстановилась. И профиль смотрится гораздо лучше, чем я ожидал. Мои поздравления!

С Зайкой все ясно – желваки на щеках и отсутствующий взгляд. Из «Маканды» ее могли уволить только на тот свет. Тогда кто кого здесь пасет?

Над Эльвирой явно поработал пластический хирург. Из нее выкачали половину жира, а кожу на физиономии стянули куда-то к ушам. Эффект получился страшненький. Взгляд этой бабенки по-прежнему царапает. Ее черный парик смахивает на вермахтовскую каску, а парчовый наряд отбрасывает световые зайчики.

Она протягивает руку с ногтями, покрытыми черным лаком, чтобы схватить хрустальную ножку бокала. И в этот момент впивается взглядом в кольцо на моем мизинце.

Эльвира слишком хорошо знает, что кольцо существует в единственном экземпляре. Она пометила им удовлетворителя под номером тридцать семь, как перелетную птицу. Я «слышу» гул ее мыслишек, похожий на отдаленный похоронный марш. В первую очередь она вспоминает ювелира. Вероятно, он был подкуплен, но ей трудно поверить, что старый пуганый еврей оказался настолько глупым.

Я ласкаю Эльвочку жадным взглядом (так и сожрал бы суку). Босс внушает ей, что только чудовище может полюбить чудовище. По крайней мере, они достигают почти абсолютного, немыслимого для людей взаимопонимания. Все остальные, включая Фариа, – лишь разноцветные пятна на целлулоиде, фон этой роковой встречи, во время которой одно существо подчиняет себе другое. Так путешествует зло, переселяясь из тела в тело, – как следствие безумной физической любви, как венерическая болезнь, как орудие нескончаемой биологической войны…

– Где он? – выплевывает наконец Эльвира. Ее страх трансформируется в ледяную ненависть.

– О нем – позже. Сначала поговорим о нас.

Фамильярным, хотя и ласковым движением я поглаживаю ее загривок под париком. Чувствую, как растворяется агрессия. Эльвира тает. Бессмысленно улыбается. Вскоре она готова на все ради меня. Почти тот же фокус, с помощью которого час назад босс приручил Наполеона, – разрушение наиболее устойчивых призраков сознания. Чревато олигофренией, но иногда дает поразительные результаты.