Читаем Двенадцатый год полностью

Так-то лучше. И казак обнял улана, целовал его руки, рейтузы... Руки улана потянулись и обвились вокруг шеи казака. И казацкие, и уланские губы соединились.

Ну а дальше как следует: это всякий знает.

6

- Ну, братец ты мой, и сунул же ноне меня нечистый в лес - ай-ай! рассказывал в тот же вечер словоохотливый гусарик, которого мы уже видели под Фрид-ландом и который рассказывал Дуровой, как их "эскадронная Жучка" с ними в атаку ходила и как ее француз ранил. - Вот угораздил.

- А что? - спрашивали товарищи.

- Да такое, братец ты мой, что не приведи Бог.

- Ноли леший?

- Где лежий! хуже того.

- Али русалка?

- Да ты, черт, слушай!

- Что лаешься, пес?

- Не лаюсь - дело говорю.

- Ну и говори!

- И говорю... Вот, братец ты мой (обращается рассказчик к другому), иду это я лесом, к речке этак, коли слышу впереди этак - ые то стонет, не то плачет... Глядь - ан черти.

- Что ты! в образе?

- Да ты не перебивай.

- Я не перебиваю... ну, черти?

- Каки черти! Казак улана...

- Что ты! бьет? убил?

- Не бьет... Цалует, братец ты мой!

- Ой-ли! как цалует?

- Да так... Посадил этак ево к себе на колени...

- На колени! Ах, дьявол!

- На колени да и облапил... словно бабу.

- Ай-ай-ай! вот срам! А улан что?

- Знамо - улан раскис да казака обнимает...

- Эге-ге-ге! Так ее, бач, казак за уланом женихается? - не утерпел Заступенко, приятель Лазарева, тот самый, что Александра Павловича насмешил в Тильзите. - От бисовы москали!

- Ну и что ж? - любопытствовали товарищи.

- Что! Я как воззрил на эту вещию - да назад!

- Как назад! Что ж ты их не накрыл?

- А поди сунься, ожгись.

- Что двое-то? Эка невидаль!

- Не двое... А уголовщина, братец ты мой. В свидетели притянули бы как да что... Затаскают!

- Это точно что затаскают.

- За что затаскать?

- Как за что? Да это дело, братец ты мой, Сибирью пахнет.

- Пахнет, верно.

- Ну-иу! уж и казаки, Бога на них нету.

- Вестимо, нету. Недаром сказано: казака кобыла родила.

- А народ храбрый... Что грешить - ловкий народ, занозистый.

Так-то солдатики своим непосредственным умом и своим непосредственным отношением к явлениям жизни отнеслись к той простой идиллической сцене в лесу, на берегу Двины, действующими лицами в которой были - застенчивый, растерявшийся Греков и пораженная неожиданною вестью Надя Дурова.

День и ночь она провела в каком-то полубреду. То бродила она по лесу, когда Греков, торопившийся возвратом в Витебск, оставил ее, надеясь увидеть в штаб-квартире, садилась на то место, где они сидели вдвоем, искала следы его ног на песке, и нашла даже следы его колен... безумие! - возвращалась в свою квартиру, молча, ничего не понимая, слушала болтовню суетившихся около нее евреят, то брала свой дневник, впоследствии, в 1836 году, напечатанный Пушкиным в "Современнике", куда она вносила наиболее выдающиеся и памятные впечатления своей жизни, а теперь, держа перо в руке, никак не решалась и не умела внести в него то, чем переполнена была ее душа, - не находила слов, звуков, потому что то, что она чувствовала теперь, кричало в ее душе, пело и ныло и радостным чем-то и чем-то похоронным, прощальным... То выходила она, ночью, к Алкиду, и, припав к нему на шею, плакала, то прощалась с ним, то здоровалась, охватываемая какою-то блаженною радостью... Безумие, блаженное безумие!..

Но зато как часто она вынимала из ножен свою саблю и смотрелась, как в зеркало - да и где было ей взять зеркало - в ее блестящий клинок... "Дурнушка... дурнушка... рябая... и глаза!.. А у него какие милые глаза... милый-милый!.."

- Пожалуйте к генералу! - раздается вдруг голос. Это уже утро. На пороге стоит вестовой... Дрогнуло сердце, да так и замерло... "Так это правда... Боже!"

- Сейчас буду, - никак не совладает она с своим голосом.

- Счастливо оставаться.

- Прощай...

"Нет, это не мой голос, - думается: - куда мой девался? В лесу там, где следы колен?.." Вестовой уходит, бряцая шпорами. Она одевается. Руки холодные, дрожат. Сердце сжато. Торопливо вычищен мундир, застегнут... Трудно на груди застегивается... А он... его рука тут - Боже мой!.. Надеваются белые шерстяные эполеты, подвязывается сабля, и эта бряцает, словно живая... Через плечо - белая перевязь с подсумком и патронами... Талия перетянута... Вышла, надев каску с султаном.

На дворе обступают евреята, ахают.

- Ах, какой панич! ах, как хорошо!

На улице, кажется, все глядят на нее. У всех на лицах что-то особенное, а это "особенное" у нее в душе, в ее нервах, а не у них на лицах...

- Аз - буки - веди - глаголь - добро - есть!.. Это голос Пилипенка, муштрующего свою Жучку.

- В кольцо! в кольцо! эх, в самое сердце угодит... Это голоса солдат, играющих в свайку. Все это как-то странно звучит, особенно...

"А вдруг государь скажет: "Я назначаю тебя своим адъютантом..." А там - после... Наполеон в плену... я отбираю у него шпагу... везу его... А он... Греков... как же без него?.."

Жоры - дачка танка, Речи - тa глыба-ка - Жордачка тапка. Речка глыбака...

Это кто-то на балалайке выщипывает, весело кому-то, беззаботно... А ей не весело - все как-то спуталось в душе, перебилось, вразброд идет...