– Эй, сударь! – крикнул Генрих, шагнув к незнакомцу. – Не угодно ли вам преломить со мною копье?

Сначала незнакомец ничего не ответил, но через мгновение из-под забрала раздался звучный, торжественный голос:

– Разрешите мне, ваше величество, отказаться от такой чести.

При звуке этого голоса возбужденного Генриха охватило какое-то непонятное, странное смятение.

– Вы просите моего разрешения? Я его не даю вам, сударь! – злобно дернувшись, выпалил он.

Тогда незнакомец молча поднял забрало, и в третий раз король увидел перед собой бледное и суровое лицо Габриэля де Монтгомери.

XII. Роковой турнир

Мрачный и торжественный вид графа де Монтгомери поразил короля. Чувство удивления и ужаса пронизало все его существо. Однако, не желая сознаться в нем, а тем более выказать его перед другими, он тут же подавил в себе это не подобающее храбрецу ощущение и, вконец озлившись, повел себя более чем безрассудно.

Медленно и раздельно Габриэль повторил:

– Я прошу, ваше величество, не настаивать на своем желании.

– А я все-таки настаиваю, господин де Монтгомери! – отчеканил король.

Генрих, охваченный самыми противоречивыми чувствами, прекрасно видел, что слова Габриэля никак не вяжутся с его тоном. Жгучая тревога вновь закралась в его сердце, но, восстав против собственной слабости и желая разом покончить с этими позорными для короля опасениями, он упрямо тряхнул головой:

– Извольте, сударь, выйти против меня.

Габриэль, потрясенный и удивленный не меньше, чем король, молча поклонился.

В этот момент де Буази, главный оруженосец, торопливо подошел к королю и сказал, что королева заклинает короля во имя любви к ней отказаться от поединка.

– Передайте королеве, – бросил Генрих, – что именно во имя любви к ней я намерен преломить это копье!

И, обратившись к де Виейвилю, добавил:

– Скорей! Господин де Виейвиль, наденьте на меня доспехи!

Второпях он обратился к Виейвилю за услугой, которая входила в число обязанностей де Буази – недаром тот был главным оруженосцем. Де Виейвиль почтительно напомнил об этом королю. Генрих хлопнул себя по лбу:

– А ведь и верно! До чего же я рассеян!

Но, встретив холодный, застывший взгляд Габриэля, он тут же добавил:

– А впрочем, я так и хотел. Господину де Буази надлежит, выполнив поручение королевы, немедля вернуться обратно и передать ей мой ответ! Я знаю, что говорю и делаю. Одевайте меня, де Виейвиль!

– Если ваше величество непременно хочет преломить последнее копье, – медлил де Виейвиль, – то позволю себе заметить, что эта честь принадлежит мне. Я настаиваю на своем праве. Графа де Монтгомери не было в начале турнира, и явился он на поле под самый занавес.

– Вы совершенно правы, сударь, – встрепенулся Габриэль, – я удаляюсь, уступая вам место.

В этом отказе Генрих усмотрел оскорбительную снисходительность врага, уверенного в том, что он, король, испытывает тайный страх.

– Нет, нет! – гневно топнул ногой Генрих. – Я желаю преломить копье с графом де Монтгомери и ни с кем другим! И довольно! Одевайте меня!

И, надменно взглянув на Габриэля, не сводившего с него бесстрастного, пристального взора, он молча наклонил голову, чтобы Виейвиль мог надеть на него шлем.

В эту минуту явился герцог Савойский и повторил просьбу королевы. Когда же король не пожелал его выслушать, он тихо добавил:

– Государь, госпожа Диана де Пуатье просила передать вам, чтоб вы остерегались вашего партнера.

Услышав это, Генрих вздрогнул, но тут же овладел собой. «Мне ли выказывать страх перед моей дамой?» – с раздражением подумал он и высокомерно промолчал.

Между тем де Виейвиль, надевая на него доспехи, шепнул ему:

– Государь, клянусь богом, вот уже три ночи мне снится, что нынче с вами произойдет какое-то несчастье!

Но король, казалось, не слышал его слов. Облачившись наконец в доспехи, он схватил копье. Габриэль поднял свое и вышел на поле.

Оба рыцаря вскочили на коней и стали в позицию.

Все зрители затаили дыхание, и над полем нависла напряженная, глубокая тишина.

Поскольку коннетабль и Диана де Кастро отсутствовали, никто, кроме Дианы де Пуатье, даже и не догадывался, что между королем и графом де Монтгомери были свои, далеко не безопасные счеты. Ни у кого и в мыслях не было, что это условное сражение может привести к роковой развязке. И тем не менее буквально всё – и загадочное поведение графа де Монтгомери, и его упорное уклонение от поединка, и такое же слепое упорство короля – было таким необычным, таким пугающим, что все замерли в томительном ожидании. В воздухе повеяло ужасом.

Любопытная деталь усугубила зловещее настроение толпы. Согласно обычаю, каждая схватка сопровождалась ревущими звуками труб, флейт и оглушительными фанфарами. Это был как бы голос турнира – веселый и раскатистый. Но на сей раз, когда король и Габриэль показались на поле, все инструменты сразу смолкли. Никто не смог бы объяснить, чем это вызвано, но, как бы то ни было, от непривычной тишины страшное, тревожное напряжение накалилось до предела.