Читаем Двадцатые годы полностью

Мальчики шли от вагона к вагону, на них никто не обращал внимания, и Шифрин заунывно повторял все тот же вопрос:

— Где ЧОН… ЧОН? Где ЧОН?

— А иди ты со своим ЧОНом…

Наконец какой-то железнодорожник сжалился над ними:

— Какой вам еще ЧОН, ребята?

— Орловский, коммунистический отряд. Часть особого назначения. Выходили на поддержку…

Железнодорожник меланхолично свистнул.

— Тю-тю ваш ЧОН! Давно уж в Орле.

— Не может быть!

— Когда еще погрузились! Паровоз, что их возил, давно вернулся…

— Предательство! — возмутился Шифрин. — Бросить своего бойца…

Ну и ночь! В сизый сумрак врисовываются черные квадраты. Чиркнут спичкой, мелькнет вдали тусклый фонарь, и опять ночь черным-черна, и сырость, и грязь, и холод, и все на ощупь.

— Что же делать?

— Знаешь что? — Славушка взял Шифрина за плечо. — Давай рванем?

— Куда?

— На фронт. — В темноте продолжалась исступленная погрузка, все что-то волокли, тащили, поднимали, запихивали в вагоны, матерились и волокли снова. — Чувствуешь, куда?

— На фронт.

— Вот и мы…

— А кто нас возьмет? Кроме того, ты сказал, тебе нужно в политотдел?

— А мы доберемся до политотдела и попросимся.

— Тебе сколько лет?

— Какое это имеет значение!

— Есть постановление — ребят моложе шестнадцати лет в армию не направлять.

— В бою не интересуются возрастом бойцов!

— Верно, но их возрастом интересуются до того, как пошлют в бой.

— Можно и нарушить постановление…

— А комсомольская дисциплина? Да ты и не удержишь винтовки! Попросимся на политработу…

С этим Славушка готов согласиться, быть политруком привлекательней, чем таскать винтовку. Случается, слово разит сильнее пули: «Товарищи! В этот решительный час… Когда решается судьба… Ррродины и ррреволюции! Умрем или…»

— Ты думаешь, могут послать?

— Попробуем прежде найти политотдел.

Они опять идут вдоль вагонов, и никому нет до них дела.

— А если мы вражеские лазутчики? — глубокомысленно замечает Славушка. — Высматривай, сколько влезет?

— А революционное чутье? — возражает Шифрин. — Были бы мы лазутчики, нас давно бы загребли…

Остановились у штабного вагона.

— Вам что, ребята? — интересуется часовой.

— Командира, — строго произносит Шифрин.

— Для чего?

— Мы из Коммунистического союза молодежи.

— Залазьте, — разрешает часовой. — Кличьте Купочкина.

В фонаре над дверью тускло мерцает стеариновая свеча. Стелются черные тени. Кто храпит, кто сопит, кто вовсе не подает признаков жизни. Поди узнай командира!

— Товарищ Купочкин! — неуверенно лепечет Шифрин. — Нам товарища Купочкина!

— Чевой-то? — спрашивает кто-то с верхней полки.

— Нам Купочкина…

— А ну подходьте… — И, когда мальчики подошли: — Вы кто есть?

— Представители РКСМ.

— На фронт проситесь? Ладно, сидайте. Утром разберемся.

— Мы разыскиваем политотдел армии, — произносит Шифрин индифферентным тоном. — Не будете ли вы так любезны?…

— А сюда зачем попали? — Собеседник спускает с полки ноги в громадных яловых сапогах. — Документы есть?

Шифрин протягивает комсомольский билет, но Купочкин даже не берет его в руки, — что можно рассмотреть в таком мраке?

— Ребята вы, ребята… — Он сочувственно рассмеялся. — Куда забрели! Политотдел за Орлом. До него еще… — Осторожно спустился громадный мужчина, поставить мальчиков на плечи друг другу, может быть, и сравняются. — Что с вами делать… — Потянулся, зевнул, и вдруг к выходу. — Ладно!

Выпрыгнул из вагона, затопал по шпалам, Шифрин и Славушка за ним.

Дотопал до паровоза, что глядел в сторону Орла, — паровоз и два вагона.

— Везут в политотдел типографию, — объяснил мальчикам и кулаком забарабанил в стенку.

Дверь отодвинулась.

— Чего?

— Слушай, Снежко, — сказал Купочкин. — Вы скоро?

— Чичас.

— Захвати двух комсомольцев, им до зарезу нужно в политотдел.

— Нехай, — ответствовал Снежко. — Только зараз.

Купочкин подсадил мальчиков.

В теплушке темно.

— Ложись у стенки, — скомандовал, видимо, все тот же Снежко. — И не гугукать, люди спят…

В темноте кто-то сопел. Под ногами шуршала солома. Ребята сели на пол, прижались друг к другу.

— Вот видишь, — шепотом сказал Шифрин.

— Что? — шепотом спросил Славушка.

— Едем в политотдел.

Поезд и вправду вскоре пошел.

Проснулись мальчики от холода. Сквозь оконца под крышей просачивался серый рассвет. Какие-то машины, ящики, тюки, в углу что-то накрыто брезентом. И нигде никаких людей.

Вагон тряхнуло, и поезд остановился.

Славушка вскочил.

Брезент вдруг зашевелился, из-под него вылез молодой парень в ватной телогрейке, только-только пробиваются усы, следом за ним мрачный пожилой солдат в длинной шинели, подпоясанной широким рыжим ремнем.

— Добренького утречка, — сказал парень. — Приехали.

Он подошел к двери, поднатужился…

И не успевает дверь откатиться, как в вагон заглядывает военный в фуражке и суконной гимнастерке, перетянутой портупеей.

— Товарищ Снежко! — выкрикивает он. — Вы что, шутите? Добираетесь третий день!

— Не давали паровоз, — мрачно заявляет парень.

Оказывается, он и есть Снежко.

— Революция не считается с отговорками! — кричит военный в портупее и указывает на мальчиков: — Это кто?

Снежко не теряется:

— Погрузочная команда.

— И со столькими людьми вы не могли вырвать паровоз?!

Снежко оборачивается.