— Читай, — сказал Донцов, протягивая Ознобишину листок бумаги. — Твои соображения?

Но Слава если что и видел на листке, так только свою фамилию.

— Что это?

— Состав президиума и предполагаемый состав уездного комитета.

Что ж, у Славушки возражений не было, червь тщеславия уже точил его душу.

61

Конференция открылась после обеда. Повестка дня состояла из множества вопросов. О международном положении — доклад товарища Шабунина. О задачах Союза молодежи — доклад товарища Донцова. О военной работе — доклад товарища Поликарпова… Короче, докладов хватало. Значился в повестке даже доклад о работе в деревне, точно остальным докладчикам предстояло говорить о работе на Луне! Весь уезд сплошная деревня. И Малоархангельск деревня… Нет только доклада товарища Ознобишина! А он уже привык выступать! Правда, есть в повестке доклады с мест, тут и товарищу Ознобишину найдется место, но в сравнении с программными выступлениями…

Все-таки два человека вышли за рамки установленного на конференции распорядка.

В эти годы безудержных митингов и собраний сухой, сдержанный Шабунин избегал лишних речей.

Высокий, плохо выбритый, в серой гимнастерке, взошел на кафедру, пюпитр ему по пояс, и аккуратно положил перед собой пачку газет.

— Мне поручено ознакомить вас с международным положением, — начал он. — Но из газет вы знаете не меньше моего. Поступим поэтому иначе. Только что закончился конгресс Коминтерна, там люди выступали поумнее нас, вот я и прочту вам кое-что… — Развернул газеты и принялся читать отчеты о заседаниях конгресса, сопровождая их немногословными комментариями. Умен Шабунин, а Ленин умнее, Шабунин и уступил слово Ленину, доклад превратился в урок.

Зато Ознобишин разливался соловьем, когда пришел черед докладам с мест…

Коснулся, конечно, своего Успенского и тут же заговорил обо всем на свете — прогулялся по Европе и Азии, не забыл ни Англию, ни Индию, о военной работе, о положении на фронтах, о борьбе с дезертирами, о продразверстке, о школах, о художественной самодеятельности. Чего он только не коснулся!

Шабунина жизнь научила скромности, он старался держаться в тени, а Слава себя за хохолок да на солнышко поволок, мальчишка еще! Но его горячность вызывала одобрение даже со стороны его сверстников.

Вволю наговорились, выбрали уездный комитет, делегатов на губернский съезд, с подъемом спели «Интернационал»…

Из успенских ребят в городе остались лишь Ознобишин и Сосняков, они ехали в Орел.

Славушке нужно было еще выполнить поручение Андреева, — в жизни много будет у него поручений, многое забудется, а вот конфетки, которые отдавал Фране Вержбловской, запомнятся на всю жизнь.

Что этому предшествовало? Прогулка вместе с Андреевым и Франей к истокам Оки.

Шли полевой зеленой дорогой, Франя плела венок, а Славушка и Андреев помогали ей собирать васильки. Казалось, она любит Андреева. И он был достоин любви. Оба они стояли у хрустального ручья счастья.

— Здравствуй, — сказал Слава, подходя к столу Франи.

— Здравствуй, Ознобишин, — приветливо отозвалась Франя. — Тебя, кажется, зовут Вячеслав? Это имя часто встречается в Польше.

— Мне нужно тебе кое-что передать, — сказал Слава.

— Мне? — удивилась Франя.

— Пройдемся, — сказал Слава.

Они шли по тротуару, если можно назвать тротуаром заросшую травой тропинку, в которую кое-где втоптаны доски.

— Помнишь, как мы гуляли втроем? — спросил Слава.

Франя улыбнулась.

— Помню.

— А помнишь Сережу?

— Конечно.

— Ты знаешь, что он уехал на фронт?

— Нам сообщили.

Шли мимо громадного яблоневого сада, росшего посреди города.

Слава вытащил из кармана и подал ей бумажный кулек.

— Что это?

— Конфеты.

— О, спасибо! — Франя улыбнулась еще лучезарнее. — Спасибо еще раз, я давно не ела конфет, ты очень внимателен.

— Это не я, это Сережа, — объяснил Слава. — Когда уезжал на фронт, просил передать тебе…

— Ах, от Сережи… — На ее лицо набежала тень, она протянула конфеты обратно. — Возьми, пожалуйста, вероятно, ты любишь сладкое.

Слава испугался. Может быть, она не получила записку? Получить конфеты — и ни слова…

— Ты получила письмо, я пересылал?

— Спасибо, конечно.

— Больше у него ничего не было.

— Ах, да не в этом дело, — выговорила она с досадой.

Небрежным движением она запихнула сверточек обратно в карман Славе, и ему почему-то захотелось ее ударить, он не встречал человека лучше Андреева, и ударил, сам не знал, как это произошло, замахнулся и ударил по руке, запихнувшей в карман сверточек.

— Ты что?…

Должно быть, он больно ударил, лицо ее искривила гримаса, но тут же рассмеялась, притянула мальчика на мгновение к себе и звучно поцеловала в щеку.

— Ты что?! — воскликнул, в свою очередь, Слава.

— А то, что я люблю другого, — сказала она.

Слава порозовел от смущения. Неужели его? Франя сразу угадала, о чем он подумал.

— Не тебя, дурачок, — сказала она. — Ешь спокойно свои конфеты…

Дернула плечом и побежала.

А он так ничего и не понял, добрел до собора, вошел в ограду, постоял у какой-то могилки, сердито опустил руку в карман, достал сверточек, бросил на могилку…

Что же случилось?