Читаем Два рейда полностью

— Вы что же, надеялись, что все зверства вам сойдут, будут прощены, забыты? — продолжал Колесников. — Когда вы уничтожали ни в чем не повинных советских людей, задумывались ли, что ждет вашу семью? Следуя вашему примеру, я должен вашу мать расстрелять, жену — повесить, а дочь сжечь вместе с домом.

— Вы этого не сделаете, это бесчеловечно! — истерически закричал гитлеровец.

— Э-э, гад ползучий, знаешь, что ни я, ни кто другой из советских воинов не способен на такую жестокость, — сорвался Колесников. — Бесчеловечно?! — Значит, ты понимал, что творишь незаконные расправы, и все же творил? «То, что мне можно, другим нельзя» — таков твой идеал? Да, я не пойду по твоим кровавым стопам! Но то, что обещаю, обязательно скажу твоей матери, жене и дочери. Нет такой меры наказания, которую ты заслужил своими зверствами. Пусть для тебя самой страшной карой будет проклятие твоих близких…

Фашист застонал, обхватив голову руками…

Пленного привели к догорающей белорусской деревне, в которой несколько часов назад он зверствовал со своими молодчиками. На улицах валялись трупы женщин и детей. Гитлеровец понял, что прощения не будет.

— Вот мы и пришли, — сказал Колесников. — Узнаешь деревню? Последний раз посмотри на грязные дела своих, рук. Не отворачивайся, смотри! Жаль, нет фотоаппарата, заснять бы тебя на фоне этого пожарища и фото вручить матери… Насмотрелся? Быстрее становись к развалинам. Видишь, бегут? — указал Юра на женщин, бежавших из ближайшего леса. — Попадешь к ним в руки — растерзают.

Прогремел выстрел.

— Этот уже не сожжет ни одной хаты, — сказал молчавший до сих пор Борисенко. — А сколько их еще шныряет с факелами по нашей земле.

Колесникова и Борисенко обступили женщины. Грязные, оборванные, худые — они представляли страшное зрелище. Крестьянки сразу же в убитом фашисте признали командира карателей. Они, перебивая одна другую, жаловались на зверства фашистов. Рассказали, как в деревню нагрянули каратели на автомашинах и начали поджигать все дома подряд. Убивали всех, кто попадался им на глаза. Бросали гранаты в погреба, где прятались женщины с детишками. Даже скот и птицу перестреляли. Если бы не подошел взвод Маркиданова, всех бы уничтожили…

Колесников и Борисенко возвращались в полк молча. Наконец заговорил Борисенко.

— Зачем мы топали сюда четыре километра? Там бы на кладбище хлопнули — и конец!

— Эх, друг, человек ты, немало проживший на свете, до войны колхозом командовал, а понять того не можешь! — сказал Колесников. — Пошел четвертый год войны. Я за это время чего только не насмотрелся! Убитые, сожженные, искалеченные… Видел трупы детей и женщин с выколотыми глазами и распоротыми животами. Страшные преступления творят фашисты. За все это они заслуживают самой жестокой казни. Мне захотелось приговор привести в исполнение на том месте, где им совершено преступление… Ты думаешь, мне легко было с ним так поступать? А он? Скотина скотиной, а заговорил о человечности… Нет, не могу я таким прощать! И ты не тревожь мою душу!

…Дивизия увлеклась засадами, потеряла два дня и снова оказалась в боевых порядках войск Белорусских фронтов. Наша же задача — глубже проникать в тыл врага и содействовать успешному наступлению советских войск. Надо было спешить.

В течение 9 и 10 июля дивизия совершила 85-километровый марш из Детемли, оторвалась от фронтовых войск и вышла на реку Щару, с ходу форсировала ее и в районе Песчанки, Бояр, Воли, Крупиц захватила плацдарм по фронту в десять и в глубину пять километров.

Противник пытался отбросить партизан за реку. Двадцать часов дивизия удерживала плацдарм. Наибольшая тяжесть выпала на четвертый батальон Степана Ефимовича Ефремова, который до сих пор не отличался особой стойкостью.

История четвертого батальона второго полка такова, что следует о ней рассказать. Он был сформирован из бывших полицаев и власовцев, перешедших на сторону партизан, а также из числа советских граждан, освобожденных из фашистского плена. Вполне понятно, что боевой и моральный дух личного состава батальона был невысок.

Встал вопрос: кого назначить командиром батальона? Нужен был волевой и авторитетный человек, который бы сумел в короткий срок из этой разношерстной человеческой массы сколотить боевое подразделение. Долго думали. Наконец Вершигора предложил кандидатуру Ефремова.

Бывший бухгалтер Степан Ефимович Ефремов в соединении показал себя храбрым воином и умным организатором. Отличался дисциплинированностью и исполнительностью. Пятая рота под его командованием была на хорошем счету. Вершигора выдвинул его на должность помощника начальника штаба соединения. Теперь ему вручался батальон.

Среднего роста, стройный, очень подвижный, стремительный в движениях и действиях, Ефремов сразу же приступил к исполнению обязанностей. Старшиной батальона он взял своего старого друга Петра Шепшинского. Перво-наперво они произвели смотр рот. Обойдя строй и присматриваясь к подчиненным, Степан Ефимович помрачнел. Действительность превзошла все его ожидания. Уж больно неприглядную картину представлял батальон.