Не признания в пресловутых широких читательских (нечитающих) массах ищу я и, уж конечно, не славы! Но чтобы мои томики на заветней полочке нашли свое место у некоторых!

ВСЕ СМЕШАЛОСЬ В ДОМЕ БОЛКОНСКИХ

О любви в наши дни

— Александра Сергеевна, Александра Сергеевна! — пропищала из кухни эта тощая вертихвостка, — не могли бы вы за молоком последить, пока я занимаюсь бульоном?

Иван Петрович, полулежа в подушках, пожал плечиком: надо идти!

Александра Сергеевна поднялась — с львиной грацией. Современно крупная, современно пластичная. Замедленно вышла, ощущая спиной волнующий взор.

И обрушился шквал.

— Для меня это какой-то дьявольский рок! — с места в карьер понесла вертихвостка. — Иной раз прикажу себе замереть — и замру! Замру и смотрю, на одно молоко только смотрю, жду, чтобы, как начнет закипать, тут же выключить. И что же вы думаете?

— Вас отвлекают в наиважнейший момент? — учтиво спросила Александра Сергеевна, думая лишь о том, чтобы скрыть свою мысль. Мысль ее не была столь изысканной, как тон ее слов. «Окунуть бы башкой тебя в это самое молоко!» — вот и вся мысль.

— Нет-нет! — всплеснула руками хозяйка, шустро снуя от плиты к холодильнику и обратно и поглядывая то на молоко, то на бульон. — Пусть треснет земля, пусть я провалюсь!.. («Вот если бы!» — предположила Александра Сергеевна.) Не отвлекусь ни за что! Но… знаете, знаете? Как только замру… Ни за что не поверите!

— Почему же? Я верю! — возразила (нисколько не веря) Александра Сергеевна.

— Вы не поверите: только замру — отключаюсь! Знакомо вам это словечко? — и она выпучила на Александру Сергеевну свои бесподобные глазенапы. — И, отключенная, смотрю в молоко! Смотрю — и не вяжу, как оно закипает, как начинается этакая, по вашему выражению, турбулентность, как… закрутилось, всплеснуло, залило! Вся плита в молоке.

Турбулентность! Александра Сергеевна пожалела, что не закрыла заранее уши берушами.

— А сейчас еще надо следить за бульоном… Знаете, в чем его главная прелесть?.. Чтоб — никакой мути!

И она так горько вздохнула, что Александра Сергеевна тоже чуть было вслед за ней не вздохнула, но… дикий крик.

— Глядите, глядите! — пронзительно заверещала хозяйка, — вскипело, взметнулось, вся плита в молоке! А я отключилась, и вы отключились, ну не дьявольский рок?

От этого шквала с Александрой Сергеевной (которую при всей ее высоте и упитанности ну просто никак не выходят называть больше по имени-отчеству, потому что лет ей всего — двадцать пять, и возраст отражен на лице: ни лукавых морщинок, ни скрытых, с полунамеком, улыбочек) — так вот, с этой Сашенькой произошел легкий шок.

А тут началась катавасия я с бульоном. «Хватайте!.. Сливайте!.. Не обожгитесь!..» — спасал бульон, суетилась хозяйка, а Сашенька все стояла столбом, индифферентно держа то одно, то другое: то, что суют.

— Ай-яй-яй! — запричитала та особенно громко. И только тогда Сашенька встрепенулась, как если бы по спине ее что-нибудь пробежало. — Простите, простите меня! — визжала хозяйка, — я ведь помешала р а б о т е!

На то, чтобы расхохотаться, сил больше не было. Сашенька опустилась к столу, уронила на руки голову. А хозяйка, имевшая сложное сочетание царского имени — Екатерина — с необыкновенным в древнецерковной своей обветшалости отчеством — Перфильевна, еще долго трещала, не реагируя на очевиднейшую слабость гостьи.

Но прозвучало магическое: реферат.

— Иван Петрович проработал ваш, как он выразился, реферат троекратно, так пожалуйста, возвращайтесь к Ивану Петровичу! Сейчас же, немедленно! Ему, как он говорил, нравится руководить вами… гм-гм… научно!

Сашенька ожила только в ванной.

Подумала: а настолько ли дура эта полуграмотная вертихвостка, манерой распахивать глазенапы похожая на детскую куклу? На разряженную и ухоженную, на постаревшую… на старую, старую детскую куклу! «Вашей работе!» — сказала она, а прозвучало как: Бог знает, что у вас за работа!

— Александра Сергеевна! (Сашенька чертыхнулась.) Вот вы представьте, я вдруг испугалась за ваши замечательные панталоны! Выйдите-ка на свет!