Читаем Душа убийцы — 2 полностью

Рваная рана раскрылась у него на скуле, темная кровь вытекала из раны и медленно, вязко стекала, учерняя корку грязи на коже. Ладонь моя, как от электроудара, отскочила от лысого темени и сама по себе протянулась к его шарящим пальцам. И они за нее ухватились. Неповоротливый, как на цирковой арене тюлень, Труев начал выплюхиваться на поверхность, волоча свою ногу. Минуту-другую полежал носом вниз, отдышался. И повернул, чуть приподняв, ко мне свою большую, бородатую снизу, а сверху — голую, как скорлупа, голову.

Передо мной оказалось существо, мало напоминающее гомо сапиенс. Все чувства погибли во мне, кроме брезгливости, и ладонь, не забывшая объятий грязнокровавых пальцев, горела от отвращения. Но вот существо перевалилось на массивную задницу и, опираясь на локоть, приподнялось:

— А знаете, Медедев? — проскрипело оно. — В вашем предложении имеется смысл! То, что я пережил, отлично впишется в текст!.. Эта ваша жестокая шутка, знаете ли, тоже перевернула все мои представления о жизни, о людях… Вы, конечно, убийца, садист, это так интересно… Надо нам в самом деле попробовать отработать роман… Вот любопытно: что вы думали обо мне, когда я там копошился?

Я не верил ушам. Однажды я слышал такие слова о себе — тогда я им не поверил. Что особенное они — и Труев сейчас, и тогда Леонид Леонидович (кстати, такие разные, разные люди!), — что особенное они видят во мне?

Внезапно я понял: да он просто зубы мне заговаривает! Он понял, конечно, что после случившегося я не могу сохранить ему жизнь. Он догадался, что даже если он, находясь в яме, закончит — допустим! — роман, даже после того (а вернее: тем белее после того!) я бы не мог его выпустить хотя бы из чувства обычного самосохранения. Он догадался и начал карабкаться. А сейчас зубы мне заговаривает.

Солнце пропекало меня до мозга костей мысли вязко тянулись, не разрешаясь извержением путной.

— Ну и что? Скинуть вас вниз? — низко я протянул.

И опять почудилось словно бы колыхание за спиной. Не выдержав, я оглянулся (а нельзя, нельзя было оглядываться: хоть и повержен, но, загнанный в угол, Труев мог наброситься, превозмогая себя!)… я оглянулся, но ничего не увидел. Вдруг понял: да это Оно! Оно наблюдает меня!

Приободрившись, я спросил его, будет ли он цепляться за жизнь. («Ваш принцип — недеяние! Ваш принцип — не сопротивление обстоятельствам! Согласитесь, что уходить в иной мир нужно достойно! Сохраняя верность своему главному принципу. И потом эта возня… бр-р! Это же неинтеллигентно: упираться, брыкаться! Еще, чего доброго, вы укусите! Ходи потом, подставляй задницу под уколы от бешенства! А так я возьму сейчас лом, с его архимедовой помощью перевалю вас к краю дыры и спихну, не доставляя ни вам, ни себе особых хлопот!»

С этими словами я поднялся за ломом.

— Не торопитесь! — заговорил он, глядя затравленно и хватая рукой заостренный конец лома, который я намеревался подпихнуть под него. — Это гораздо серьезней, чем вы полагаете! Этот не ваш роман надо весь переделать! Надо переписать его так, чтобы он стал вашим! В а ш и м! — он крепко вцепился в конец этого достаточно тяжелого лома и мешал мне воткнуть. С трудом я вырвал его, пошатнувшись и едва не упав. — Поймите! — вопил он с земли — толстый, распростертый тюлень. — Во всяком крупном романе должна быть изюмина. А я ее дал! Помните, помните? Герой, запутавшийся в обстоятельствах, обращается за помощью к НЛО…

Примерившись, я ткнул, норовя попасть в ту узкую щель, что образовалась между песчаником и нависшей округлостью его живота. Но он опять успел перехватить конец лома, и опять я с трудом вырвал его.

— Что вы делаете? Вы же проткнете меня! — хрипел он, тряся рукой, остывающей от борьбы с ломом. — Вы лучше спросите, а что НЛО? Оно его изучает, героя?.. А дальше? Вы спросите, спросите! Ой-ей-ей!.. Прекратите! Отстаньте! — Это я, промахнувшись, попал ломом в его толстое брюхо; лом отскочил, кажется, не так уж и сильно поранив его. — Да вот же ответ: НЛО приходит к решению исправить этого жуткого парня! Скажем, прививкой чужой, чистой души!

Мне не хотелось, чтобы наверху оставались следы нашей борьбы. Нужно было сбросить его — и дело с концом. О том, что будет потом, совершенно я не задумывался. Я знал, что Оно меня изучает. Знал, что чем свободней, естественней я буду вести себя, тем это больше поправится. Я себя чувствовал словно прикрытым Щитом. Щитом вседозволенности. Должен признаться, никогда я не был так счастлив.

— Слушайте, Труев, — говорил я ему. — Я не собираюсь вам вспарывать брюхо. Уберите руку, я только поддену!

Но он снова тянулся за ломом. Я ударил его по предплечью. Он схватился за него левой рукой.