Он стал подниматься по лестнице, пустив Софку вперед, прикинувшись, что не знает, куда идти, по какой лестнице, и боится не туда попасть… Все захлопали в ладоши.

— Так, свекор, так, так!

Софка повела его. Она поднималась на одну ступеньку и поворачивалась к нему в ожидании, чтобы и он шагнул, не выпуская его руки из своей и чувствуя, как пальцы его дрожат все сильней и как бы щекочут ее ладонь, должно быть, потому, что ногти были недавно подстрижены. Марко же, польщенный тем, как она на глазах у всех ласково и предупредительно ведет его за руку, был на седьмом небе от счастья. Может, еще что ей подарить? Он опять полез в карман, но Софка воспротивилась, потихоньку сделав ему знак глазами. От такого выражения близости Марко пришел в совершенный восторг! Не зная, что и делать, он повернулся к кларнетисту, следовавшему за ним по пятам, и, захлебываясь, пробормотал:

— Ну-ка, Алил, сынок!

Алил, высокий с проседью полуцыган, длинноносый и длиннорукий, в белых штанах и чалме, стал выводить на кларнете высокие заливистые мелодии, поднимаясь вместе с ними наверх.

Наверху их ждали. Эфенди Мита со всеми перецеловался. Крестьяне, пришедшие с Марко, держались все еще принужденно и не решались отойти от него и сесть на принесенные стулья и подушки. Так и стояли, сбившись в кучу, вокруг своего братца Марко.

Софкина же родня, желая показать перед пришедшими, как они любят и ценят нового свата, своего братца, как они его величают, наперебой обхаживали Марко. Тодора неустанно его потчевала, собственноручно подавая ему стаканы и закуски. Он должен был позволить ей самой снять с него колию. Кое-кто начал ее уже поддразнивать:

— Эх, Тодора, эх, матушка, что-то больно ты увиваешься вокруг свата!

Марко, сидя во главе стола, опершись рукой о колено, с непокрытой головой, был так взволнован, что не знал, кого и благодарить: то ли сватью Тодору, так и кружившуюся вокруг него, обдававшую его жаром своей еще крепкой, ядреной груди, хмелем, ударявшим в голову; то ли Софку, которая, бог даст, завтра станет его снохой, а сегодня, склонившись над ним, крутит ему сигареты, зажигает и кладет в рот; то ли кларнетиста Алила, который чуть поодаль от него играет как никогда раньше. Не в силах усидеть на месте, не зная, что предпринять от такой радости и счастья, Марко вскочил и, заложив руки за спину, подскочил к Алилу.

— Алил, играй так, чтоб земля плясала!

Алил, задетый за живое, ответил:

— Газда Марко, моя игра — моя гордость!

Стоя на коленях, Алил совсем согнулся, так что почти касался пола, и чудилось, что звуки идут из-под земли. Это было знаменитое «большое коло».

— Тодора, Тодора! — закричали кругом.

И, ко всеобщему удивлению, — все были уверены, что, сколько ее ни упрашивай, она вряд ли согласится, в особенности при муже и других пожилых людях, плясать «большое коло», — Тодора сразу вышла в круг и повела коло с таким чувством, с каким никогда прежде не водила. Все захлопали в ладоши, а старики изо всех сил тянули шеи, чтоб лучше ее видеть. Эфенди Мита в исступлении стал кидать во двор стаканы с вином.

XIX

Солнце застало танцовщиц переодетыми в белые платья и густо нарумяненными, чтоб не было видно морщин и следов усталости после бурно проведенной ночи. На дворе стоял еще запах пролитого вина, еды. В саду над местом вчерашнего костра, залитого водой, поднимался и стелился сырой дым, пахнущий мусором.

Софка, уже одетая и обутая, ждала в большой комнате, возле кухни. На ней был один шелк. Длинная и густая фата почти скрывала и шальвары, и сильно открытую грудь, увешанную ожерельями и дукатами. Видны были только сверкающая шея, подбородок и рот, которым она все время двигала, судорожно глотая слюну. Несмотря на все усилия, у нее иногда вдруг подкашивались ноги. Присесть и отдохнуть не позволял обычай. Она чувствовала, как ее покрывает пот и капельками скатывается по ложбинке меж грудей. Но она не решалась сделать ни одного движения. Попробуй она поправить шальвары, чтоб удобнее было шагать, откинуть волосы или вытереть пот, все бы подумали, что она прихорашивается для мужа. Поэтому она стояла словно каменное изваяние.

Все, что происходило в доме, во дворе, для нее сейчас не существовало. Мысли ее были заняты лишь одним: как она выйдет на порог дома, как появится перед сватами и народом. Потому и время летело незаметно. Шум, гам, встреча сватов, ружейная пальба, крики, конский топот, скрип седел, давка — летят изгороди, топчутся цветы: три года понадобится, чтобы снова зазеленел и зацвел сад — так бывает после каждой свадьбы. Она очнулась перед самым выходом, когда прибежали тетки и с плачем принялись прощаться с ней, обнимать ее, целовать и украшать ей волосы цветами.

Привели старшего шафера. Это был молодой, высокий, разодетый и принаряженный крестьянин; в воротах грянули песню перемешавшиеся музыканты и танцовщицы жениха и невесты.

Последней прибежала мать и начала целовать ее, всхлипывая.

— Софка, Софкица!