Читаем Дурная кровь полностью

– Но ты сможешь, – продолжала она. – Ты сможешь дать ей любовь. Ты сможешь быть с ней рядом. Ты сможешь выбраться отсюда, и ты сможешь жить. А чтобы сделать это… – Она положила свою левую ладонь поверх моей правой, направив нож ей в грудь. – Тебе придется меня убить.

Мы танцуем в снегу. Я устроилась у нее на коленях. Поведение. Личность. Окружение.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я…

Она крепче сжала мою руку. Заслонив меня от взглядов Мастеров, она дернула меня к себе. Моя рука сжимает нож. Ее рука поверх моей. Я ощутила, как клинок вонзился ей в грудь. Она ахнула, кровь расплылась вокруг раны. Я хотела вытащить нож.

Но ради Лаурель не стала.

– Всегда и вечно, – прошептала я, держась за рукоять ножа. Держа свою мать. Она упала вперед, истекая кровью, и свет в ее глазах начал гаснуть.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я не отводила взгляд, не моргала – даже когда услышала, как с грохотом распахнулась дверь.

Даже когда услышала знакомый голос агента Бриггса:

– Стоять!

Мама не двигалась. Ее сердце не билось. Ее глаза – они не видели меня. Я вытащила нож из ее груди, и ее тело упало на землю. В зал вбегали агенты ФБР.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Тебя больше нет.

Какая-то часть меня осознавала, что вокруг стреляют. Какая-то часть меня осознавала, что кого-то арестовывают. Но стоя там с окровавленным ножом в руке, я не могла заставить себя поднять взгляд, я не могла смотреть.

Я могла смотреть только на тело.

Мамины рыжие волосы разметались вокруг нее – огненный ореол на фоне белого песка. Губы у нее были сухие, потрескавшиеся, глаза – невидящие.

– Брось нож! – Голос агента Стерлинг доносился будто издалека. – Отойди от девочки.

Я не сразу осознала, что она обращается не ко мне. Она не про мой нож. Я повернулась, заставляя себя поднять взгляд на трибуны.

На директора.

На Лаурель.

Он скорчился позади нее, держа нож у ее горла.

– Мы выйдем отсюда, – сказал он. – Или ей конец.

– Вы не убиваете детей. – Я не сразу осознала, что это я произнесла эти слова. Среди сотен жертв, которых мы идентифицировали как жертв Мастеров, не было ни одного ребенка. Когда Бо Донован провалил свое испытание, к его горлу не приставили нож.

Его оставили умирать в пустыне.

– Есть ритуалы, – сказала я. – Есть правила.

– И все же тебе ведь еще не восемнадцать, Кэсси? – Директор не отводил взгляда от своей дочери. – Я всегда считал, что суть правил в том, как мы их используем. Правда ведь, Вероника?

Агент Стерлинг посмотрела на своего отца, и на мгновение я увидела в ней девочку, которой она когда-то была. Ты им восхищалась. Ты уважала его. Ты вступила в ФБР ради него.

Она спустила курок.

Я услышала выстрел, но осознала, что означает этот звук, только когда увидела крошечное красное отверстие во лбу ее отца. Директор Стерлинг упал. Агенты бросились к Лаурель. Моя младшая сестра опустилась на колени и коснулась раны на лбу директора.

Она подняла взгляд и посмотрела мне в глаза.

– Кровь принадлежит Пифии, – сказала она, и это прозвучало пугающе, почти мелодично. – Кровь принадлежит Девяти.

Врачи «Скорой», которые осмотрели Лаурель, настояли на том, чтобы осмотреть и меня. Я хотела сказать им, что кровь не моя, но не смогла выговорить ни слова.

Агент Стерлинг присела рядом со мной.

– Ты сильная. Ты справилась. Все это – не твоя вина.

Профайлер внутри меня знал, что эти слова – не только для меня. Я убила свою мать. Она убила своего отца.

Как человек может пережить такое?

– Каким бы трогательным ни был этот момент, – прервал мои мысли чей-то голос, – некоторым из нас пришлось обманывать, шантажировать федеральных агентов и/или непосредственно угрожать им, чтобы пройти за полицейское ограждение, и мы не из тех, кто хорошо умеет ждать.

Я подняла взгляд и увидела, что в метре от меня стоит Лия. К ней прижалась Слоан, в ее лице застыла ярость. Позади них стоял Майкл, и он крепко держал Дина. Все тело моего парня было напряжено.

«Майкл шантажировал агентов, – подумала я. – А ты, Дин, им угрожал. Непосредственно».

Дин всю жизнь тщательно контролировал эмоции, никогда не терял контроль, сопротивлялся даже малейшим проявлениям насилия. Просто по тому, как он стоял, как он поглощал меня взглядом, будто человек, умирающий от жажды в пустыне, который сомневается, не мираж ли перед ним, – тебе было все равно, что тебе придется сделать, кому ты сделаешь больно, кому ты будешь угрожать.

Ты был готов на все ради меня.