Читаем Дуе кокки полностью

– У станции с таким названием ты не потеряешься, – заверил он с улыбкой. – Осматривай город. Вернешься вечером сюда.

– Получу золотую медаль? – озорно улыбнулась она.

– Обязательно.

Доктор торопился в студию, его ждали измученные болезнями пациенты. Алле предстояло изучать Неаполь самой. Правильно сделала, что не надела элегантную обувь, а ограничилась комфортными сандалиями. Как римская матрона.

Выйдя через две станции, в надежде увидеть исторические памятники, она не промахнулась – перед глазами стоял столбик с надписью: крепость Сантельмо. Неаполь – щедрый. Вы увидите в нем все, что захотите.

Поднимаясь в горку замедленным от жары шагом, Алла с удивлением отмечала, что жители, бесцветно передвигающиеся в ее ареале, совершенно не обращали внимания на красоту их города. На балконах сушилось белье, вытягивались в тени кошки, стрекотали мотоциклы и шуршали машины, из супермаркета выходили озабоченные люди с набитыми всякой всячиной пакетами, на лавочке валялась пустая пластиковая бутылка – город как город. А о нем мечтают миллионы.

Алла вошла на территорию крепости и, не зная, где тут вход и можно ли вообще исследовать сооружение изнутри, прошла вперед, к скамейке под огромным деревом, дабы передохнуть после восхождения в гору по тридцативосьмиградусному пеклу.

– Сеньора, справа от вас находится касса, вы должны взять билет, – раздалось ей вслед из громкоговорителя.

Невидимка в стеклянной будке подумала, что туристка собралась откусить кусочек Неаполя бесплатно. В божественных метрополиях пристрастно отслеживают каждый евро. Алла снисходительно улыбнулась на глупое подозрение и пошла за билетом. Заплатив три евро, она взмыла в лифте на седьмой этаж и оказалась свободной: стой в оцепенении, охай-ахай, наводи фокус, озирайся в изумлении на спутника, если таковой есть в наличии за плечом… Это даже не восторг. Это приобщение к вечному, непреходящему, хоть вулкан Везувий и пытался сорок три года назад изменить окрестности своим извержением и превратить еще разочек вечное в ничто. Теперь он затаился.

Смотровая площадка крепости оказалась залита солнцем настолько, что выглядела, как едва начавший проявляться негатив. Народу практически не было. Два корейца завороженно поднимали к плоским лицам фотоаппараты каждые двадцать секунд. Алла подошла к краю стены и замерла – перед ней развернулась панорама Неаполя в триста шестьдесят градусов. Макушку синеющего вдалеке Везувия украшало белое облачко. Корейцы возбужденно верещали – с такой интонацией, словно им совершенно не нравился Неаполь сверху.

Отсюда был виден и Капри в дымке, и огромный порт, и корабли на рейде, и северный мыс, и паром вдалеке, и крыши домов, оборудованные под терассы: с цветами в кадках, с пустыми шезлонгами и большими зонтами от солнца. А еще с высоты отчетливо проступала хаотичность застроек – улица вдруг резко меняла направление и начинала петлять, словно у архитектора поплыл чертеж. И дома примыкали друг к другу очень плотно – наверное, из экономии пространства. Чтобы в этой изумительной бухте нашлось место всем желающим.

Вечером Алла, желая раскрыть для себя тайны личности Энрико, обратилась к нему:

– Вот ты – коренной неаполитанец. А когда ты последний раз был в этой крепости?

– Хм… Да лет этак пятнадцать назад, наверное.

– Ничего себе… А у тебя есть любимое место в городе?

– Да. Музей археологии. Он сейчас закрыт. Я тебе покажу потом.

– Моя подруга Франка из Тосканы, узнав, что я в Неаполе, написала: «Я люблю Неаполь! Пицца, деревенский чеснок, который сейчас цветет, и лимоны! Ты должна посетить Помпеи!»

– Обязательно! Это недалеко, километров пятьдесят, – поддержал идею Франки Энрико. – Мы съездим на днях.

– Спасибо! Я мечтала увидеть Везувий и Помпеи. «Последний день Помпеи»… Есть такая картина русского художника Брюллова.

– Я не очень хорошо знаю русских художников. Но мне нравится Кандинский. Я даже рисовал копии его картин. Я люблю искусство.

– Какой ты эрудит… И Пастернака нашего знаешь, и Пушкина, и Кандинского, и вашего Леопарди!

Энрико по-детски обрадовался похвале и горделиво положил руку на руль, выпрямив ее, как полководец. Его улыбка преобразовалась в самодовольную ухмылку.

– А какой ты был ребенком? – спросила Алла.

– Дома я делал, что хотел, не слушался, показывал норов. А в гостях сидел смирно, тише воды-ниже травы. Один рос, читал много…

– А профессия твоя тебе по душе?

– Если бы это было не так, я бы этим не занимался.

– А ты вида крови не боишься, когда делаешь надрез?

– Хм! Как можно работать хирургом двадцать с лишним лет, если не можешь видеть кровь? – вскинул черную бровь Энрико. – Знаешь, какая у меня репутация? На меня еще ни один пациент в суд не подал!