А вот второй мальчишка поначалу и удивления у меня не вызвал. Грязный, взъерошенный, в одежонке, у которой одно точное имя — «тряпье», — он как и вырос здесь, Я подумал, не прежний ли жилец вернулся на развалины своего дома? И не конфликт ли здесь между случайно встретившимися юнцами, между миром благополучным и миром униженным?

Но все оказалось не так. Оба они были здесь пришельцами. Беглецами. Их поспешный, суетливый маршрут через областной центр, через эти развалины тянулся аж с северного Урала.

Пашу ударил отец. Да так ударил, что через весь висок, оголенный прической «под теннис», тянулось несколько царапин. Ухоженность ребенка и след от родительской руки так не стыковались, что я ждал истории, схожей по накалу страстей и неожиданностям с шекспировскими трагедиями. Но история была банальной. Пашкин отец организовал какое-то малое предприятие. Стал получать бешеные деньги. А вот излишком этих денег распоряжаться не научился. И стал расходовать их на водку. Запил. А может, совесть точила, — кто знает наших нынешних растиньяков, чем достается им светское роскошество и как они себя в нем чувствуют.

Пашка, который видел, как былую легкость и естественность в семейных отношениях вытесняют раздражительность, какие-то недоговорки, — всю вину с Датской непосредственностью свалил на водку. И однажды, в порыве тоски по прежней жизни, выхватил из-под отцовского носа бутылку и остатки водки выплеснул в унитаз.

Больше всего Пашку возмутила не отцовская оплеуха. Его обидел, унизил и растоптал отцовский вопрос, который тот задал, прежде чем коротко взмахнуть своей мозолистой рукой. Если бы отец спросил: «Зачем ты это сделал?» — Пашка не постеснялся бы разреветься, он бы все объяснил, он бы упросил отца не пить больше… Но отец лишь зло поинтересовался: «Ты знаешь, придурок, сколько эта бутылка стоит? Импортная бутылка водки «Попофф»?» И ударил Пашку коротко и деловито, словно отмерял удар по стоимости загубленной «попоффки».

Пашка удрал из дома. А Володька, его друг, вместе с ним.

— А зачем на эти развалины пришли? — спросил я.

— Мы думали, что пустые дома все еще стоят. И в них можно переночевать, — неласково ответил погруженный в себя Павел. — В прошлый раз мы здесь с таким шиком устроились, почище чем в какой-нибудь гостинице.

— Так вы не первый раз в бегах? — поинтересовался я.

— Нет, не первый, — на этот раз заговорил Володька, окинув меня равнодушнейшим взглядом. — Первый раз сбежали из-за меня… Я проговорился про одну вещь, и меня начали в классе изводить кличкой.

— Какой?

— Однояйцевый близнец.

— А почему такая кличка? — назойливо спросил я. Никчемность затеянного разговора и усталость, измотанность, явно удручали Володьку. Сил не было ни огрызаться, ни врать, и он ответил искренне, вынужденно искренне:

— Потому что у меня действительно одно… там… — он показал рукой в сторону паха. — Второе до сих пор не опустилось.

Он поднялся с мокрой скамейки, коротко бросил другу:

— Пойдем на вокзал, там перекантуемся.

А я лихорадочно рылся в своих скудных сведениях но медицине и наконец вспомнил: крипторхизм, неопущение яичка… если до полового созревания не сделать операцию — болезнь грозит бесплодием…

— Послушай, — заторопился я, — ведь это очень опасно. Твои родители знают про это?

— Нет, — отрезал Володька.

— Даже отец? Он что, голышом тебя ни разу не видел? Ты обязательно скажи ему! Это действительно опасно! У тебя может не быть детей…

Володька молчал.

— …Обязательно поговори с отцом. Он найдет тебе врача. И не стесняйся. Хирургами чаще всего бывают мужчины. Вот увидишь — отец бросит все и займется тобой. Он в этом больше всех заинтересован. Ведь он может остаться без внуков.

— Без внуков? — спросил Володька. И вдруг его лицо осветилось неожиданной радостью. Он вольно и непосредственно расхохотался:

— Так ему и надо!

Они уходили с развалин. Уходили по-разному: Пашка выискивал ступнями места посуше и почище, Володька пер напролом. Но чем дальше они удалялись от меня, тем больше вновь казались близнецами. Они уходили с неприютных развалин, чтобы, пройдя сквозь засыпающий город, промчавшись на поезде мимо живых огоньков городских квартир и деревенских домов, вновь оказаться на развалинах. На развалинах несостоявшихся семей.

Как горько пахнет холодная сажа и разворошенные бульдозером кусты сирени.

Сентябрь, 91.

Сленг как зеркало партийного влияния

До недавнего времени казалось, что КПСС уверенно держит свою вездесущую руку на молодежном пульсе… Что юноши и девушки «заветам верны»… Что воспитаны они «в духе»… (далее к «духу» плюсовались громоздкие дополнения, и это-то к слову, в принципе не требующему никаких дополнений, дух — он и есть дух).