Читаем Дублинеска полностью

Ничего не замечающий Рикардо сыплет сомнительными перлами черного юмора. Несколько минут спустя в чересчур громкую дискуссию о мрачной красоте этого места и уже надоевшего сиреневого куста врывается голос Бев, требующей, чтобы все обратили внимание, как интересно в их спор вплетается карканье ворон.

Здесь и правда есть вороны, но никто не слышал, чтоб они каркали. Недолгая пауза. Молчание. Ветер. «Ты увидишь призрак мой после смерти». Рикардо обнаруживает цитату из «Улисса» на надгробном камне семьи Мюррей на одной из боковых аллей. Фотографирует, разумеется. «Какие они чудесные, эти Мюрреи», – говорит кто-то. Групповой портрет. Ну-ка, все вместе вокруг усыпальницы джойсолюбивого семейства. Могильщик с рикардовым фотоаппаратом в руках командует, как настоящий профессионал, и велит им принять позы поизящней. Когда фотосессия заканчивается, кто-то вдруг замечает, что они давно уже бродят по кладбищу и еще не зашли в часовню в глубине, где в спешке и унынии прощались с пьянчугой Дигнамом. Кажется, это подходящее место для заупокойной службы по эпохе Гутенберга, а то и, если уж начистоту, по всему белому свету.

Хавьер спрашивает, каким образом они добьются, чтобы церемония стала произведением искусства. Все задумываются. И тогда берет слово молчальник Уолтер. Он предлагает прочитать прощальную молитву. Она будет короткой, говорит он, и очень художественной, именно благодаря краткости и глубине. Все глаза обращены на Уолтера, во всех взглядах недоверие, но никто не сбился с шага, все продолжают путь к часовне. В словах человека молчаливого всегда есть нечто художественное, думает Риба. «Это писательская молитва», – говорит Уолтер с преувеличенно-скорбным видом. И рассказывает, что ее сложил Сэмюэль Джонсон в день, когда подписал договор на составление первого полного толкового словаря английского языка.

Следом, хотя это абсолютно никому не нужно, он повторяет все сказанное по-английски. У него очень развито бессознательное чувство юмора. Но как удивительно, что он вдруг разговорился и даже наболтал немного лишнего, и это еще до своей заупокойной молитвы. Эк его прорвало, думает Риба. Снова воцаряется долгое молчание. Все взгляды скользят по рядам скамеек у часовни. На крайнюю в левом ряду только что уселись двое мужчин, по виду – бродяг, с пугающе-бескровными лицами. «Два покойничка выбрались подышать воздухом», – комментирует Рикардо, словно он в своей цветастой гавайке всегда живее всех живых. Смешки.

Легкий вечерний ветерок поигрывает сиренью. На самом деле Джонсон молился о себе самом, поясняет Уолтер. Он говорит это так естественно, будто Джонсон – один из них. Никто из группы до сих пор не слышал об этой молитве. И все же всем кажется, что это отличная идея – использовать ее в погребальной церемонии. В конце концов, доктор Джонсон – единственный в мире человек, посвятивший надгробным надписям целое эссе, да и сам одно время подвизался на этом поприще, писал эпитафии в стихах для лучших лондонских усыпальниц. Так что его можно считать вполне подходящей компанией для похорон эпохи Гутенберга, говорит Уолтер.

Все чрезвычайно рады тому, что эпитафией печатной эпохи станет молитва для писателей доктора Джонсона. Все, кроме Рибы, в последний момент обнаружившего, что он никак не может заставить себя примкнуть к писателям – в глубине души он таит на них злобу и винит их в своей болезни и в регулярно повторяющемся кошмаре с Богом в клетке. И теперь Риба опасается, что Джонсонова молитва о писателях начнет преследовать его и он снова станет корить себя за то, чего так и не сделал, и опять проснется пронзающая мозг издательская боль, неупокоенная гидра, пожирающая его изнутри.

Ветер снова играет сиренью.

С другой стороны, думает Риба, как-то они чересчур серьезно отнеслись к церемонии. Не понимают, что ощущение апокалипсиса явилось не сегодня, оно было здесь в начале времен и будет, когда мы уже исчезнем. Апокалипсис – очень простой господин, или набор чувств, или что это там еще и не требует строгого соблюдения протокола. И главный покойник на этих похоронах – не блестящая печатная эпоха, а я, я, чье время подходит к концу. Вот где настоящая трагедия.

– Вот потому-то, – продолжает начатую фразу Уолтер, – Джонсон молился только за себя.

Встревает Нетски и говорит, что уже слышал молитвы о моряках, королях и благородных господах, но даже не представлял себе, чтобы кто-нибудь молился о писателях.

– А об издателях? – спрашивает Хавьер.

Риба вспоминает, что однажды ему приснился Шекспир, пробующийся на роль тени отца Гамлета.

– Джонсон молился только за себя, – упрямо повторяет Уолтер.

Они входят в маленькую часовню, и Риба вспоминает жирную крысу, которая в романе Джойса ковыляла вдоль стены склепа, шурша по гравию. Вспоминает и свою подругу Антонию Дерен – несколько лет назад он издал ее книгу о крысах в самых знаменитых современных романах. «Такие вот молодцы живо разделаются с любым. Не будут разбирать, кто оставит гладкие косточки. Для них мясо и мясо. Труп – это протухшее мясо», – думает Блум во время похорон.