Читаем Дублин полностью

В дальнем конце чердака было закрытое ставнями окно. Уолтер распахнул ставни, и внутрь полился солнечный свет, затем подтащил сундук к треугольному пятну света и, сев рядом с ним прямо на пол, начал доставать бумаги.

Как и ожидал Уолтер, большинство бумаг содержали в себе записи о разных мелких событиях: о небольших выплаченных суммах, о контрактах с мастеровыми на ремонт часовни и надгробий… В общем, ничего интересного. Однако, зарываясь в документы все глубже, он добрался до очень старых бумаг, относящихся ко времени правления Елизаветы, католички Марии, короля-мальчика Эдуарда IV. В тот период, как свидетельствовали документы, некая чаша и какое-то количество церковных подсвечников, принадлежавших гильдии, а также другие ценные предметы культа были отправлены на хранение в надежное место на тот случай, если протестанты попытаются ими завладеть. Добравшись до периода правления Генриха VIII, Уолтер обнаружил документ совсем другого рода. Это был лист плотной бумаги, аккуратно сложенный и запечатанный красной восковой печатью, которая явно никогда не нарушалась. Уолтер поднес документ поближе к свету. Похоже, печать принадлежала кому-то из семьи Дойл. Снаружи крупными буквами почерком, показавшимся Уолтеру смутно знакомым, было написано:

Уолтер гадал, что бы это могло означать. Что за посох? Видимо, некий предмет, принадлежавший гильдии. А Макгоуэн, конечно, был каким-то дублинским торговцем или мастеровым. Но что бы это ни было, это казалось достаточно важным, чтобы запечатать документ. Конечно, многие письма и документы запечатывались. И все равно дело могло оказаться интересным. Уолтер повертел бумагу в руках.

Должен ли он сломать печать? А почему бы и нет? Он хранитель этого сундука, а документу явно не меньше ста лет. Он просунул палец под край печати.

— Уолтер?

Он обернулся и удивился тому, что не услышал, как жена поднялась по узкой лестнице. Энн стояла у входа и с любопытством смотрела на мужа.

— Дверь на чердачную лестницу была открыта, — пояснила Энн. — Вот я и подумала, почему бы это. Что ты здесь делаешь?

— Просто разбираю старые документы.

Год назад он бы сразу продемонстрировал ей найденный документ. А теперь просто уронил его обратно в сундук.

— А что? Ты меня искала?

— Да.

Энн заколебалась, внимательно глядя на него, и на мгновение Уолтеру показалось, будто это тот самый взгляд, который он заметил в тот день, когда догадался, что между ними не все хорошо. Энн смотрела изучающе. Но потом Уолтер заметил и кое-что еще. Энн пыталась это скрыть, но не слишком успешно. Это был страх.

— И зачем бы? — мягко спросил он.

— Спустимся в гостиную. Можно и там поговорить.

Уолтер не тронулся с места.

— Что, плохие новости?

— Нет. Думаю, не плохие. — Энн улыбнулась мужу, но страх из ее глаз не исчез. — Новости хорошие, Уолтер.

— Так скажи прямо сейчас.

— Пойдем вниз.

— Нет. — Уолтер ответил мягко, но твердо. — Мне тут нужно еще кое-что сделать. И я бы предпочел, чтобы ты сказала прямо сейчас.

Энн помолчала.

— У нас будет еще один ребенок, Уолтер. Я жду маленького.

Это была большая радость, когда в конце января 1639 года Энн Смит благополучно разрешилась от бремени мальчиком. Все родственники явились с поздравлениями. Дочери Энн приезжали почти каждый день несколько месяцев подряд. Они были в восторге и удивлении оттого, что их родителям выпала такая удача после многих лет, и они постоянно беспокоились о здоровье матери, а заодно и немножко поддразнивали отца, шутя насчет его неизменной плодовитости… Он воспринимал все с веселым видом.

Прошлым августом Уолтер отправился повидать Лоуренса и долго и откровенно разговаривал с ним.

— Это нужно ради чести твоей сестры, — закончил он, — и ради наших детей, и ради моего собственного достоинства.

И иезуит не без восхищения согласился с ним.

После того разговора и Лоуренс, и Орландо стали регулярно навещать Смитов. Видя этот единый семейный фронт, никто бы и не подумал, по крайней мере в Дублине, что дитя в добродетельной утробе Энн Смит может принадлежать кому-либо, кроме ее мужа.

А для Энн месяцы ее беременности были странной смесью радости и одиночества. Весь спектакль начался с того первого разговора с Уолтером на чердаке. Энн пришлось немного прогуляться сначала, чтобы подготовиться к роли, которую она должна была сыграть.

— Наверное, это случилось в апреле, перед тем как Морис ушиб ногу, — сказала она.

— А-а… — Уолтер внимательно смотрел на сундук перед собой. На его лице не отражалось ни удовольствия, ни боли. — Да, вполне возможно.

Он вообще не смотрел на жену. Медленно, почти с отсутствующим видом, он вернул документы в сундук. Потом тщательно запер по очереди все три замка. И только после этого поднялся на ноги и посмотрел прямо в глаза Энн, и этот ужасный взгляд сразу дал ей понять, что муж все знает. И под этим взглядом она задрожала.

— Дети обрадуются, узнав, что у нас будет еще один ребенок, — очень тихо произнес Уолтер.