Читаем Дружелюбные полностью

Теперь голос Блоссом сделался зычным. Мать четверых – ну так и бабушка тоже родила и вырастила четверых, но ей никогда не нужно было повышать голос: если требовалось восстановить спокойствие или показать, кто здесь главный, она всего лишь удалялась в комнату с книгой и чашкой чаю. Как ни странно, это срабатывало. Стоило маме закрыть за собой дверь или просто проронить: «Все, с меня хватит!» – склоки тут же прекращались. Зачем же Блоссом так кричит? Может, потому, что приходится следить за обширным поместьем? Или потому, что нужно заглушить что-то… знание о том, что она совсем… крохотная? Блоссом спустилась по лестнице и вошла в кухню, не переставая звать Джоша и Треско так, словно ее отца там не было. Голос стих, и тут отец тем же тоном сообщил:

– Они в гостиной. Завтрак туда взяли.

– Тут только я, мам, – отозвался Треско, потом обратился к Лавинии: – Я не общаюсь с Джошем, мы не ждем, когда кто-то из нас проснется или тому подобное. Мама…

– Доброе утро, Блоссом! – сказала Лавиния, когда сестра вошла в комнату, поедая йогурт из холодильника. – Выспалась?

– Знаю, – ответила та Треско и переключилась на Лавинию: – Слышала, как пришел Лео? Грохоту было! Прямо-таки ввалился в дом через входную дверь. Папа в поганом расположении духа. Спрашивал, неужели эта чертова баба появилась как раз вовремя? Миссис Тэтчер.

– Он спрашивал меня про какого-то Баммера, – сообщил Треско.

– Вы тут о чем? – раздался голос из кухни.

Совсем просто оказалось забыть, что отец тоже здесь, – так плотно его окутало облако сожалений и осуждения. Но тут Лавиния услышала, как он говорит с кем-то еще, с кем-то, кто пришел к нему: «О, а вот и ты». Джош тихо спустился. Никто никогда не замечал Джоша. И тут папа снова повысил голос и стал честить кабинет консерваторов. «Господи, пусть он хоть Джоша не трогает. Только не Джоша», – поймала себя на мысли Блоссом. И внезапно услышала голос отца, возражавший: «Но я слушал…» Вместо металлических голосов из радиоприемника зазвучала музыка. Джош, робкий сын ее брата, пришел на кухню – и прекратил дедовы жалобы, просто переключив радиостанцию.

Кажется, Третий канал. Блоссом замерла.

Когда Джош вошел в кухню, он понял три вещи. Дед рассматривает его просто как знакомого человека, с которым можно не церемониться. Подпитывается дед голосами на радио: рафинированными, возбужденными, жалобными, пронзительными – подпитывается, портя себе настроение. Джошу было неважно, что вещают по радио. Дед продолжал говорить и говорить, охваченный радостной злостью: его гнев получил пищу и объект. В комнате не осталось места для кого-либо еще.

Увидел Джош своего деда: надувшегося, почти задыхающегося. Услышал поток слов из радиоприемника. И еще увидел Гертруду. Та обозрела Джоша. Ему хватало ума не задаваться вопросом, нравится он ей или нет. Он не имел понятия даже о том, замечает ли она его: дни для нее тянулись медленно, а люди мельтешили, точно мухи за стеклом. Но теперь, на своей кухне, Гертруда подняла длинную шею, покрытую чешуей, и посмотрела на Джоша с выражением уверенности и недовольства, точно учитель, который дал задание и ждал. Дед сказал что-то вроде: мол, я так зол с самого утра. Ему было все равно, кто это услышит, Джош или кто-то другой. Но именно Джош понял, что делать. И направился к шкафчику, где хранились кастрюли и блюда, на крышке которого и стоял радиоприемник. И нажал третью кнопку программ. Приемник вещал на четвертой. Последовала потрясенная пауза.

– Но я слушал… – возразил дед, но Джош не обратил на него внимания. Он уселся за стол и в компании деда принялся готовить себе завтрак. Он переключил приемник как раз вовремя: началась музыка. Она играла вовсю. Первые такты походили на дверной звонок: это был оркестр. Джош насыпал в тарелку шоколадных хлопьев и залил молоком. Заиграла мелодия, раздумчивая, подвижная, а затем переросла в танец. Чувствовалось, как оркестранты на репетиции заулыбались, начав играть. Потом зазвенел колокольчик – колокольчик? Нет, треугольник, вроде тех, что дают звонки в школе. Джош слушал мелодию, которая и не думала заканчиваться – просто переходила с одного инструмента на другой. Иногда она становилась совсем неразличимой, но вдруг взмывала из недр оркестра – и появлялась вновь. Дед притих: во всем этом не было ничего, что побудило бы его ворчать за завтраком. Неужели он, как Гертруда (она стояла, покачивая головой на длинной шее) получал от этого удовольствие?