Читаем Дружелюбные полностью

– Мне очень жаль, – церемонно ответила она, сделала большой глоток из кружки и продолжила говорить совершенно обыденным тоном. Лео узнал Хелен: человека, которого невозможно застыдить или заставить почувствовать себя виноватым. – Мне твоя мама всегда нравилась. Она в больнице?

– В Северной центральной. Ее уже собирались выписать, но началась инфекция, какой-то рак внутренних органов. Она может выкарабкаться, прожить еще какое-то время дома. Но это непредсказуемо…

– И вы все приехали, – заключила Хелен. – Твой брат и сестра – то есть сестры. Тем не менее твой папа…

– Иногда я жалею, что наши родители поженились, – сказал Лео. – Ну какого роста могли быть дети у такой пары? В моей сестре сто пятьдесят сантиметров!

– А в тебе – сто пятьдесят четыре, – констатировала Хелен. – И то в лучшие дни. Хотя внуки, кажется, в порядке. Они вполне нормального роста, по крайней мере те, кого я видела.

Барная стойка заведения за двадцать лет мало изменилась. Даже паучник на окне, пыльный и давно засохший, стоял на том же месте, и вертикальный ряд подков висел на обшитом досками пространстве между двумя витражными окнами – вот и все претензии на элегантность и уют. Джек в неизменном коричневом кардигане налил им по кружке и вернулся к обычному занятию: нагнувшись над клетью с длинным рядом подвешенных стеклянных кружек, стал решать кроссворд из «Телеграф» изрядно изгрызенной шариковой ручкой. По включенному телевизору, висевшему над покачивающейся доской для метания дротиков, демонстрировались какие-то странные состязания: двое мужчин осторожно ступали на зеленую лужайку, подсчитывали, прикидывали, а затем бросали мячик, который останавливался в нужной игрокам точке – или, увы, чуть поодаль.

– Ну, и чем ты занимаешься? – спросила Хелен. – Все еще журналистикой?

– Это трудно так назвать, – ответил Лео. – Журналистика – это вроде как про расследования и репортажи. А я сижу в офисе и исправляю то, что понаписали другие об экзотических местах, где побывали: заставляю говорить «рынки Азии славятся во всем мире», хотят они того или нет. А ошибок! Размещаешь на странице и придумываешь заголовок. Вот, например: «Осло не для ослов!» Это я придумал. А моя коллега Джули – «Приезжайте в Париж и поймете, почему там сено не горит». Правда, заголовок «Кто – майка?» для статьи про Ямайку забраковали. Сказали, бессмыслица.

Хелен снова отпила из кружки – если можно было вложить в глоток все свое неодобрение и недовольство, у нее получилось. Лео попытался вспомнить, чем она зарабатывает на жизнь. Он уже позабыл, какой сегодня день недели. Кажется, будний.

– Ты уже не работаешь для «Воронки», да ведь? – Лео так и не смог заставить себя спросить напрямую.

– Нет, с чего ты взял? Это Андреа на них работает, занимается маркетингом. Терпеть не могу театр. И хожу туда, только если очень надо. Почему ты вообще… Мы что, хоть раз говорили о театре? Я даже не знаю, сколько они получают из бюджета Совета по искусствам, – вот насколько мне неинтересно. – Хелен посмотрела на Лео сквозь обод опустевшей винной кружки. Оставив ее, она внезапно рассмеялась – коротко, сухо. – Так ты не в курсе, правда, Лео, милый? На самом деле я думала: забегу я, и что окажется? Вспоминал ли обо мне Лео? Хотя бы спрашивал кого-нибудь, как мои дела?

– Я не знаю, у кого спрашивать.

– Всегда можно найти. Неважно. Я не об этом. Вообще-то я работаю в университетской библиотеке. И люблю свою работу. И не вижу смысла ее менять.

– Вот и я, – храбро заявил Лео.

– О да! – сказала Хелен, и разговор принял деланый, нарочитый оборот. Лео ни разу не доводилось слышать, чтобы эта архаичная конструкция звучала без сарказма.

– Мисс Сол, которая преподавала немецкий, – я встретил ее в Брумхилле, – спросила, брал ли я академический отпуск. Она всегда считала, что я сразу же пойду учиться дальше. Мной так гордились в школе. Нет, ответил я, мне пришлось бросить. Она удивилась и начала расспрашивать отчего. Пришлось объяснять. И она положила ладонь мне на плечо так, будто я потерял близких. Для такого, как я, уйти, потому что какой-то идиот… В общем, жуть. Она так расстроилась.

– Понимаю, – ответила Хелен. – Но главное – ты ведь сам этого хотел!

– Да, хотел.

Лео просто не знал, что еще ответить. Он отнес пустые кружки к стойке. Джек-хозяин посмотрел на него – глаза у него были слезящимися, налитыми кровью, с желтоватыми белками, точно у какого-нибудь струпа, обретшего способность видеть. А кожа – рябой и потемневшей, точно закопченной. Он оценивающе посмотрел на Лео. Так, что тот на мгновение снова сделался пятнадцатилетним мальчишкой, который хочет сойти за восемнадцатилетнего. И подобрался, хотя смысла это давно не имело. Никто больше не спросит, сколько ему лет. Ни пятнадцати, ни восемнадцати уже не будет. Такова жизнь. Он заказал еще по кружке. Джек заметил, что погода славная; Лео заплатил, отметив про себя, что пиво тут на фунт дешевле, чем в Лондоне; подхватив кружки, вернулся к их крошечному столику, где сидела Хелен: прямая и совершенно трезвая.