– Ну, произнеси вслух. – Шариф понял, что это необходимо. – Только один раз, и больше никогда.

– Пакистанцы.

– Знаю, – ответил он.

– А еще…

– Достаточно, Назия! – оборвал ее муж. – Хватит с нас исторической несправедливости.

– Хорошо, – согласилась Назия. Она сказала то, что требовалось сказать.

Шариф вышел из дома. Настала его очередь идти к соседу и другу Хилари Спинстеру и выразить положенные соболезнования. В дом, который принадлежал Хилари и теперь принадлежит тоже – но лишь по прихоти соседских сыновей.

Глава четырнадцатая

1

Мистер Бенн поступил шесть дней назад. Его поместили в Палату с гвоздиками. Симпатичную, но не из тех, что «с видом». Из окна виднелся уголок сада: клен с красными листьями и участок старинной стены, увитой плющом. И солидные крыши зданий восемнадцатого столетия, сохранившихся в респектабельном южном Лондоне. Ему было не до здешних красот. Врачи оценили его состояние, и теперь все шло предсказанным курсом. Поначалу постель для его комфорта приходилось перестилать каждые восемь часов, когда заступала новая смена. На четвертый день он провалился в уютное забытье: дыхание стало поверхностным и шумным, а движения – спокойными, точно он подзывал кого-то ленивым взмахом руки. Лицо его, прежде напряженное от боли, теперь расслабилось под действием морфина, веки слегка подрагивали, точно он смотрел, как что-то очень интересное проходит мимо. Он пребывал в нечетком мире без боли. Белье сменили утром: больше этого не требовалось.

К прочим пациентам приходили толпы родни; нужно было размещать их и просить подождать. Мистера Бенна посещали лишь двое детей. Ему было шестьдесят два – хотя по умирающим трудно определить их возраст. Частенько они выглядят как на смертном одре: ввалившиеся щеки и мертвенно-бледная, блестящая от испарины кожа. Лео доводилось видеть людей, которым не исполнилось и тридцати, – на этих кроватях они выглядели точно так же. Дети мистера Бенна, простоватые на вид, казались скорее ошарашенными, чем убитыми горем. При поступлении с ним на «скорой» приехала его дочь. Молодая, коротко стриженная, очень светлая блондинка с румянцем на белой коже. На ней была обычная одежда: опрятный свитер в зеленоватых тонах и юбка в шотландскую клетку длиной до колена, а под ней – черные чулки. От них с братом веяло чем-то старомодным и одновременно неизгладимо юным. Часа два спустя прямо с работы приехал сын; черные ботинки сияли, а серый костюм, белая сорочка и галстук в синих тонах были аккуратными, но совершенно банальными. Такие же, как у сестры, светлые волосы, старомодный вихор и аккуратно выбритые виски. Казалось, его отец и дед ходили на службу примерно в таком же виде. В тот день они скромно поздоровались друг с другом в регистратуре: сестра лишь протянула руку и сжала ладонь брата, а потом повела его наверх – сидеть с отцом. Сейчас ему оставались считаные часы, и сын пришел в последний раз.

Им быстро принесли по чашке чаю. Они сидели рядком у постели отца, и дочь держала его за руку. Иногда она называла свое имя: «Джудит. Пап, Джудит здесь», а иногда, более робким тоном, вступал брат: «И Кьерон. Слышишь, пап? Кьерон тоже здесь». Странно, что его звали Кьероном, – имя, напоминающее о младенцах восьмидесятых. Его должны были назвать в честь какого-нибудь принца – Джорджем, Уильямом или Генри. Они звали себя по имени так, словно хотели бросить утопающему что-нибудь, за что он мог бы зацепиться, чтобы удержаться на воде. И вышли лишь тогда, когда пришел врач и объяснил, что происходит сейчас и что будет происходить в ближайшее время. Доктор Соломон здорово умел объяснять такие вещи, по-доброму сопереживая и ясно давая понять: отцу больше не больно и не страшно. Конец будет спокойным. Брат взял сестру за руку; когда одна из санитарок принесла еще чаю, молодая женщина отвернулась. И принялась вытирать лицо, не желая, чтобы кто-нибудь видел ее слезы.

В клэпхемском хосписе Лео работал уже двадцать один год и за это время видел тысячи смертей. И думал, что знает об этом все. Он видел, как люди злились, смеялись непонятным смехом, молчали или плакали – в три ручья или парой слезинок; а еще приходили в откровенное замешательство: как это так, рассказываешь кому-то такую интересную историю, а он возьми и умри у тебя перед носом, совсем распоясался!

Лео благодарили, его бранили, от него отмахивались. Кое-кто до сих пор слал ему рождественские открытки, в скобках указывая имя родственника, чьи последние дни он помогал облегчить. Здесь были бессильны лучшие медицинские умы. Но колоссальное значение приобретали те, кто ухаживал, менял белье, мерил температуру и давление и приносил чай посетителям, – особенно для людей, прибывших сюда, чтобы закончить свой земной путь.