Читаем Другой класс полностью

Конец этого триместра был совсем безрадостным – темным, дождливым, полным стрессов. Многие ученики заболели каким-то желудочным гриппом. Эрик тоже подхватил эту болячку, и подменять его на уроках пришлось мне. Ньюмен, который все никак не мог пережить внезапную гибель кроликов, взял в привычку прятаться в туалете для старшеклассников и плакать там, и от этих «пораженческих тенденций» бедного мальчишку не спасали ни увещевания капеллана, ни его призывы быть мужественным, ни куда более зловещие и угрожающие нашептывания нашего «сатаниста» мистера Спейта. А Чарли Наттер, отсутствовавший целых две недели, так и не вернулся в класс до наступления рождественских каникул. Но вот наконец прозвенел последний звонок, и ученики дружно высыпали из школы на свежий снежок, собираясь стайками, точно воробьи; а потом все они поспешили домой, зная, что к обеду их ждет душистое жаркое и крошечные сладкие пирожки, а у камина сложены разные подарки.

Сам-то я Рождество не очень люблю. Для таких, как я, одиноких людей это довольно тоскливое время; но даже когда я был молод и родители мои были еще живы, конец года всегда воспринимался мною как некое тяжкое бремя. Теперь, пожалуй, отчего-то даже легче стало. Мне хорошо в обществе моих книг и моего радиоприемника. И я сам могу решить, пойти мне в церковь или не пойти. У меня нет семьи, нет ни перед кем обязательств, а для украшения жилища мне достаточно полоски блестящей мишуры на каминной полке, толстого полена в камине и нескольких поздравительных открыток на подоконнике.

Но тогда все было иначе. Рождество я встречал в доме престарелых «Медоубэнк», где в то время постоянно проживали мои родители. Моя мать, страдавшая тяжелейшей формой старческой деменции, вообще редко реагировала на чье бы то ни было появление – исключение составляла лишь та женщина, которая раз в месяц посещала «Медоубэнк» со своей коллекцией мелких дрессированных животных, кроликов, кошек, морских свинок; медицинский персонал, кстати, всячески побуждал стариков возиться с ее зверюшками, считая, что это оказывает определенный терапевтический эффект. А у отца катастрофически быстро прогрессировала болезнь Паркинсона, так что он давно уже не мог заботиться ни о себе, ни о своей жене. Вот и получалось, что оба они существовали исключительно благодаря заботам других людей – она вполне здоровая физически, но абсолютно недосягаемая душевно, а он, сохранив и гордость, и разум, физически превратился в полную развалину.

Я никогда не был с ними особенно близок. Дело в том, что я был весьма поздним ребенком; когда я родился, моих родителей можно было бы уже назвать почти пожилыми; во всяком случае, по возрасту они вполне годились на роль моих дедушки и бабушки. Конечно же, я по-своему очень любил их, однако в нашей семье не существовало ни совместных походов в парк с отцом, чтобы поиграть в футбол, ни каких-либо иных увлекательных детских приключений. Я еще только ходить начинал, а у них обоих волосы уже стали заметно седеть. Самые живые воспоминания моего детства связаны с нашими поездками на пляж в Блэкпул. Там мои родители, завернувшись в одеяла, храбро сражались с холодным ветром и дождем, позволяя своему сыночку развлекаться в полном одиночестве, – я куда-то залезал, куда-то убегал, строил замки из песка и разрушал их, ну и так далее. А мама, чтобы согреться, все время пила сладкий чай из термоса; отец же и вовсе сидел, уткнувшись в газету.

Они и теперь по-прежнему кутались в одеяла, только отец больше не читал. В тот год рождественские праздники стали последними в его жизни, и мне, как только я его увидел, сразу показалось, что он окончательно сдался, прекратив свою затянувшуюся схватку со смертью. Когда я приехал, он едва сказал мне несколько слов. Я привез им к празднику несколько коробок печенья и пирожных (я был уверен, что это единственный подарок, который они оба оценят). Мать, в отличие от отца, чувствовала себя очень даже неплохо: сидела, выпрямившись, как ребенок в воскресной школе, и на голове у нее была корона из серебряной бумаги, а на коленях – толстый коричневый кролик, которого она с удовольствием поглаживала.

На тарелках лежали давно остывшие ломти индюшатины и жареный картофель; к празднику приготовили и сладкие пирожки, и всевозможные закуски; а разведенный апельсиновый сквош был подан в небьющихся жестяных кувшинах. Пить его полагалось из маленьких цветных металлических стаканчиков – точно таких же, как в столовой «Сент-Освальдз», – и мне было как-то особенно странно и больно видеть эти стаканчики в руках беспомощных стариков; их изуродованные временем и болезнями руки с морщинистой, похожей на пересохший пергамент кожей куда более красноречиво, чем их голоса, говорили о старости и страхе перед вечной тьмой.

– Какой милый кролик! – приговаривала моя мать, поглаживая зверька по блестящей шерстке. – А знаете, – обращалась она ко мне, – мы раньше часто пекли пирог с крольчатиной. Наш малыш очень эти пироги любит. Хотите подержать моего чудесного кролика?

– Нет, мама, спасибо.