Читаем Драма в кукольном доме полностью

– Неточности? – переспросил Петр Александрович, царски вздернув плечи, и Амалия подумала, что дух еще не совсем угас в этом немощном теле. – Я, милостивый государь, жил в то время, и мне не понравилось, как Лев Николаевич изобразил его. И я настаиваю на том, что он ничего не понял в характерах обоих императоров.

– Взгляд очевидца и взгляд художника, – важно объявил Георгий Алексеевич, – в этом все дело.

Он говорил немного громче, чем обычно, и на щеках его цвел румянец. У Амалии мелькнула мысль, что Киреев успел сегодня перехватить рюмочку, и не раз – либо у Степана Тимофеевича, либо даже у Марии Максимовны, к которой вполне мог заехать по дороге.

– А почему бы вам, Петр Александрович, не написать правильную книгу и не проучить графа Толстого? – учтивейшим тоном осведомился Владимир. – Если вы знаете куда больше, чем он, и знаете, как именно надо писать…

– Уже поздно, – ответил князь спокойно и печально, словно не заметил попытки студента задеть его. – Когда мне было тридцать или сорок лет, то есть полжизни тому назад, – тогда, может быть, я и написал бы такую книгу.

– Отчего же не написали? – допытывался Владимир.

– Декабрьский мятеж. – По лицу князя пробежало нечто вроде легкой судороги, и Амалия подумала, что ему до сих пор нелегко дается одно воспоминание о том, что случилось в декабре 1825 года. – Я знал всех повешенных и знал многих из сосланных. Государь сказал обо мне: отсутствие его имени в этом деле доказывает только, что он был умнее и осторожнее прочих. Не скажу, что после его слов страницы журналов были для меня закрыты – нет, меня печатали, но только пустяки, только то, где не к чему было придраться. И я замолчал. Я писал письма, очень много писем, и в них осталось все то, что я должен был выразить в своих книгах. Потому что настоящую книгу можно написать только с умом на просторе, с сердцем наголо. Не спорю, кому-то удается втиснуть себя в цензурные рамки и даже убедить себя в том, что он занимается творчеством; но я не сумел. Вообще, когда я размышляю о своей жизни, мне кажется, что я невовремя родился. Мне стоило бы появиться на свет на шестьдесят лет ранее или на сто лет позже.

– Ну, все мы желали бы увидеть, что будет через сто лет, – улыбнулся Степан Тимофеевич, – а попасть на шестьдесят лет ранее – в Екатерининскую эпоху, что ли?

– Разумеется. Вообще в прошлом нашей державы были только две великие эпохи: Петра и Екатерины. Не странно ли, кстати, что из них двоих русский силился сделать из нас немцев, а немка хотела видеть в нас русских?

– Нет, Петр Александрович, воля ваша, но я решительно не согласен, – вмешался хозяин дома. – Вы как-то говорили, что вы человек восемнадцатого века, потому вы так его и цените. Петр, Екатерина… Кстати, тут можно бы вспомнить и Елизавету, при которой мы чуть не взяли Берлин… ну да ладно. А как насчет времен, свидетелями которых мы были? Эпоха Александра Николаевича, когда реформы…

– И прекрасно же завершилась ваша эпоха – убийством государя, – желчно перебил его князь. – А что касается реформ, нынешний император, похоже, дорого дал бы, чтобы свести их на нет и вернуться к временам своего дедушки. В четырнадцатом году, когда я был в Париже, считалось в порядке вещей запирать русских солдат – победителей, между прочим! – в казармах, в то время как наши немецкие союзники свободно расхаживали по городу. Наши солдаты, само собой, выбирались из казарм, и у них происходило множество стычек с французской национальной гвардией, которую поставили их стеречь. Тогда я был молод, легкомыслен и не слишком задумывался над происходящим, а теперь знаю точно: династия, которая так обращается с собственным народом, плохо кончит[7]. Я-то уже этого не увижу, но вы, – он повернулся к сыновьям Киреева, которые слушали его с удивлением, – может быть, и увидите. И вы, госпожа баронесса, тоже.

– Ах, князь, – с укором промолвила Наталья Дмитриевна, – ну что вы такое говорите!

Но тут, по счастью, явилась горничная и доложила о появлении нового лица.

– Митрохин Иван Николаевич, – представился вновь прибывший, неловко кланяясь и немного смущенно улыбаясь. – Я взял на себя смелость… узнав о вашем приезде, князь… поскольку мы в некотором роде уже знакомы… по переписке…

– Очень рады, что вы решили нас навестить, – бодро объявил Георгий Алексеевич, видя, что гость запутался и никак не может собраться с духом и поставить в фразе точку. – Госпожу баронессу вы уже знаете, моих сыновей тоже… Это Степан Тимофеевич Метелицын, он выкупает участки под дачи… имеет, так сказать, весьма обширные планы… Кхм! – Хозяин дома прочистил горло. – Иван Николаевич у нас учитель, а также пишет для журналов и газет.

– Нет, для газет нет, – пробормотал Митрохин, нервничая.