Читаем Драконы полностью

Договориться с Каттанэем о встрече было не так-то просто. Рисовать он не рисовал, но в его кабинете сутки напролет толпились инженеры и мастеровые, и он советовался с ними или занимался чем-либо не менее важным. Когда мы наконец встретились, я обнаружил, что, подобно Гриаулю, он переменился коренным образом. Его волосы поседели, лоб избороздили морщины, а правое плечо уродовала шишка — результат неудачного падения. Он развеселился, узнав, что я хочу приобрести картину, то есть купить раскрашенные чешуйки после смерти Гриауля, и, как мне кажется, не принял меня всерьез. Но женщина по имени Джаркс, его постоянная спутница, сообщила Каттанэю, что на меня можно положиться и что я уже приобрел несколько костей, зубы и даже грязь из-под брюха Гриауля. Последнюю я, признаться, продал как обладающую магическими свойствами.

— Что ж, — сказал Каттанэй, — пожалуй, кто-то должен ими владеть.

Он пригласил меня наружу, мы вышли и стали рассматривать картину.

— Вы сохраните их вместе? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Если вы дадите мне письменное обещание, — сказал он, — они ваши.

Я приготовился к долгим препирательствам из-за цены, а потому пришел в известное замешательство, но еще больше меня смутили его следующие слова.

— Вы полагаете, в этом есть толк? — поинтересовался он.

Каттанэй не считал картину плодом своего воображения, он был уверен, что лишь раскрашивает те узоры, которые проявлялись на боку Гриауля, и что после нанесения краски под ее слоем возникают новые изображения, так что работу нужно постоянно переделывать. Он относился к себе как к мастеровому, а не как к представителю творческой профессии. Однако, как бы то ни было, в Теочинте начали съезжаться люди из самых разных уголков, чтобы полюбоваться на творение Каттанэя. Одни утверждали, будто различают в сверкании красок пророчества о грядущем. Другие переживали духовное преображение. Третьи, собратья-художники, переносили фрагменты картины на свои холсты в надежде добиться признания и успеха пускай даже в качестве копиистов Каттанэя. Сама по себе картина была маловразумительной: бледно-золотистое пятно на боку дракона; но под блестящей поверхностью находились мириады тонов и оттенков, которые, по мере того как солнце совершало свой путь по небесам и сияло то ярче, то тусклее, обретали бесчисленные формы, обращались в диковинные фигуры, словно ожившие под взглядами наблюдателей. Я не стану и пытаться разнести эти формы по категориям, ибо их было не сосчитать; они отличались друг от друга как условия, при которых их рассматривали. Однако скажу, что в утро нашей с Каттанэем встречи я, человек практичный до мозга костей и полностью обделенный даром визионерства, чувствовал себя так, будто картина поглотила меня, подхватила и помчала по переплетениям света и решеткам радужных цветов, которые походили на озаренные солнцем края облаков, мимо сфер, спиралей, колец пламени…»