Читаем Дракон не дремлет полностью

– Вы несправедливы ко мне, мадам, – сказал Мортон, и обида в его голосе была до удивления неподдельной. – Я чистый тавматург; все мои действия совершаются не ради духовных, а ради исключительно практичных целей. Не я утопил человека в вине, не я отправил женщину на дыбу за то, что она была любовницей покойного короля. – Он сорвал алую ягоду. – Я не потому обрезаю плети, что ненавижу листья, и я поливаю их не ради удовольствия утопить насекомых, а если я порой сею… клубнику раздора, то другие охотно подают ее на свой стол.

– Тогда скажите нам, где Хивел, – ответила Цинтия, гадая, может ли человек настолько увериться в собственной лжи.

– Вы сами понимаете, что это невозможно. Особенно теперь, когда я понимаю, чего вы хотите. – Он глянул на Ричарда. – Я не состою в дружбе с Нимуэ.

Ричард, сдерживаясь, проговорил:

– В том ли вы положении, чтобы торговаться?

Мортон протянул Цинтии клубничину, а когда та не взяла ягоду, пожал плечами и откусил сам.

– Мы возвращаемся к обреченным мальчикам. Вам по-прежнему нечем убедить простолюдинов; репутация Риччи из Флоренции для них пустой звук, как и редкие болезни. Понимаете, – вкрадчиво продолжал он, – их дети умирают каждый день, а они не могут позвать врача. Врачи есть у высокородных, что-то вроде исцеляющих жрецов-инженеров. Разумеется, это неправда, но бедняки не верят, что ваши дети умирают. – Он вздохнул. – А поскольку многие убеждены, что эта дама не обычная смертная, они не поверят ее объяснениям.

– Они поверят мне, – произнес голос из ворот, и к ним, распахнув плащ, шагнул высокий мужчина. Под плащом у него были бархат, серебро и сталь, а солнце, пробиваясь сквозь кружащий снег, золотило его светлые волосы.

Мортон открыл рот, но язык у него как будто прилип к гортани. Наконец он выдавил единственное слово:

– Риверс?!

– Сюрприз, – ответил Антони Вудвилл.

– Я слышал, что приказ о вашей казни был отдан верному Джеймсу Тиреллу, – сказал Мортон, быстро приходя в себя. – Неужто в Англии ни на кого нельзя положиться?

– По счастью, приказ верному Джеймсу Тиреллу отвез безалаберный паж Беннет, и Тирелл решил препроводить меня не к Плутону, а к Ричарду. А теперь послушайте, доктор. Я лучше Ричарда понимаю, как это бывает между учеными-соперниками, но я согласен, что вы должны нам открыть, где Передир.

– О, я не смею, сэр; это цена моей жизни.

Что-то затрепетало в воздухе над ними, и все подняли голову; алый с золотом плащ летучей мышью порхнул на плечи Мортона. Тот закутался поплотнее.

– Мне уже случалось быть в заточении. Полагаю, вы станете меня пытать. Но предупреждаю: каждую минуту вы будете думать о тех муках, что терпит за это Передир, и в конце концов так себя истерзаете, что выпустите меня на волю.

Мортон двинулся к садовым воротам. Проходя мимо Цинтии, он остановился и сказал:

– Когда вы упрекнули меня в противоестественных наклонностях, вы знали, что Антони Вудвилл здесь?

У ворот ждали несколько воинов. Двое держали наготове железные оковы.

– Прошу вас, не здесь. – Мортон обернулся на зеленые кустики, деревца и купол снега над невидимой преградой. – Позже, конечно, вам придется это сделать, но только не здесь… Я не хочу видеть, как все они умрут.

Лондон сиял огнями – от фонарей и самых дорогих ароматических восковых свеч до самых дешевых сальных и лучин из тростника, – и все они отражались от белого снега под низкими розоватыми облаками. Отчасти их жгли ради Имболка, февральского празднества света, но главным образом – в честь коронации.

Как всякому сказочному событию, ей сопутствовала цепь дурных предзнаменований и явление как героических, так и злодейских фигур. Герцога Бекингема осудили за многочисленные (и, как говорили, неудобь сказуемые) преступления против короны, после чего он упал в Тауэре с лестницы, оставив палача без работы. Черного колдуна Мортона тайно взяли под стражу, после чего население северо-западного Лондона разнесло его дом и сад в поисках сокровищ или человеческих костей. Ни того ни другого там не нашли, после чего некий крестьянин принес спорыньистого зерна и засеял им сад (тратить на такое бесценную соль было бы слишком дорого), а «Джон Мортон!» пополнил список имен для считалок и запугивания непослушных детей.

И еще были принцы. Олдермены и золотари, башмачники и жрецы возвышенного Тота рыдали, когда граф Риверс рассказал об их кончине. Никто не выразил желания увидеть тела детей, умерших от лихорадки, вызванной тауэрской сыростью; все и без того хорошо знали родильную горячку, кровохарканье и неудержимый понос.

Однако люди говорили. Слухи об умерших принцах и Ричарде множились, словно их чеканили на монетном станке. Слухи эти давали отличный повод почесать языком или помахать кулаками, поскольку были связаны с тем, что вы думаете о северянах и нравах Эдуардова двора (и его спальни), а также о смерти Гастингса, Кларенса и даже Гемфри, предыдущего протектора, если по возрасту вы еще его помнили, но до сих пор не утратили вкус к пересудам и дракам.