Читаем Драгоценности солнца полностью

В пабе Галлахера свет был тускл, а в камине сверкал огонь. Это было именно то, что клиенты предпочли в этот влажный весенний вечер. Паб Галлахера служил на радость клиентам уже на протяжении ста пятидесяти лет, и в нем всегда был лагер^[6], крепкий, качественный виски, не разбавленный водой, и уютное место, где можно было насладиться своей пинтой^[7] или стаканом.

С тех как Шеймус Галлахер открыл паб вместе со своей замечательной супругой Мег, виски, возможно, стал немного дешевле. Но человек должен сам заработать свой пенс и свой фунт, каким бы гостеприимным он ни был. Итак, когда цена на виски стала лучше, чем прежде, это подавало чуть больше надежды насладиться хорошей выпивкой.

Открывая паб, Галлахер вложил в него все свои надежды и сбережения.

Несмотря на все, паб выстоял, с корнями, врытыми в песок и скалу Ардмор, после чего первый сын Галлахера встал на его место за стойку бара, после его сын и так далее.

Поколения Галлахеров служили другим и процветали, и теперь большее количество людей могли зайти влажной ночью, после долгого рабочего дня и насладиться пинтой или двумя. Была и еда, такая же хорошая, как и выпивка. И почти каждую ночь в пабе негромко играла музыка, успокаивая сердца.

Ардмор — рыбацкая деревушка и зависела от щедрости моря, жила, считаясь с его капризами. Но поскольку вокруг было несколько очень живописных берегов, то она также зависела и туристов, вместе с их капризами. Паб Галлахеров был в деревне центральной точкой. В хорошие времена и в плохие, когда кипели штормы и ни один рыбак не решался забросить сети, двери паба всегда были открыты.

Сигаретный дым, пары виски, запах тушеного мяса и пота мужчин глубоко впитались в стены паба. Скамьи и стулья были обиты красной ткань с черными пятнышками гвоздей.

Пол пострадал от мужских ботинок, царапанья стульями и табуретами, и случайными небрежными искрами от огня или сигарет.

Бар был гордостью учреждения — богатый, темно каштановый, сделанный старым Шеймусом из дерева, поваленного молнией в канун летнего солнцестояния. Таким образом, вокруг было немного волшебства и сидящие чувствовали это.

Длинная зеркальная стена позади бара была заставлена бутылками. И все были чистыми и блестящими, как начищенное пени. Галлахер управлял кипучим пабом, но и опрятным в тоже время. Полы тщательно мылись шваброй, пыль безжалостно вытиралась, а выпивка никогда не наливалась в грязный стакан.

В камине пылал огонь, потому что это очаровало туристов. И многие заходили, чтобы пропустить стаканчик, послушать музыку, или пробовать один из пряных мясных пирогов.

Постоянные клиенты приходили вскоре после ужина, чтобы поболтать или посплетничать за пинтой Гиннеса^[8]. Некоторые приходили и во время обеда, но чаще всего это были семьи. Или, если это был единственный человек, то потому, что он устал от своей собственной стряпни, или хотел пофлиртовать с кокеткой Дарси Галлахер.

Те, кто были знакомы с Галлахерами, знали, что Эйдан — старший из сыновей, начал управлять баром, когда их родители захотели уехать в Бостон. Самый серьёзный, он уже удовлетворил свою тягу к путешествиям и теперь так управлял пабом, что старший Галлахер непременно был бы очень доволен.

Сам Эйдан был доволен тем, где он был и что он делал. Он многое понял, пока путешествовал. «Зудящие ноги» часто говорили про него.

Он начал, когда ему только исполнилось восемнадцать лет, и путешествовал всюду по своей стране, затем по Англии, Франции и Италии, и даже Испании. Он провел год в Америке, ослепленный горами и равнинами Запада, изнемогающий от жары Юга, и замерзающий во время долгой северной зимы.

Он и его братья были такими же музыкальными, как и их мать, поэтому, по вечерам он часто пел в барах. Когда он увидел все, что стремился увидеть, Эйдан вернулся домой, двадцатипятилетним взрослым мужчиной.

В течение последних пяти лет она работал в пабе и жил в комнате наверху. Но он ждал. И не знал чего.

Даже теперь наливая пинту Гиннеса, протянув стакан Харпу, и настроившись одним ухом на беседе, он был напряжен и насторожен.

Те, кто знал его достаточно близко, могли бы видеть, осторожность в его глазах — синих и ярких, как молнии. У него было худощавое кельтское лицо, с дикой необузданной внешностью, в которой прекрасные гены родителей смешались с длинным, прямым носом, полным ртом и бесстыдно чувственным, жестким, подбородком.

У него было телосложение драчуна — широкие плечи, длинные руки и узкие бедра. И действительно, он потратил добрую часть юности, проверяя свои кулаки на чужих лицах или наоборот, проверяя свое лицо на прочность. В общем, он никогда не стеснялся пустить в ход кулаки, если это было необходимо.

Это был вопрос гордости, но в отличие от брата Шона, Эйдану никогда не ломали нос в драке.

Однако он прекратил искать неприятности на свою голову, поскольку вырос из мальчика в мужчине. Он просто ждал и надеялся, что когда найдет то, что ищет, то сразу поймет это.