Читаем Дождь в разрезе полностью

Дождь в разрезе

Выношу за скобки разговор о том, хорошо это или плохо. Это — то, что есть; то, что происходит сегодня в поэзии. О полилоге в современной лирике мне уже приходилось говорить[68]; о фабульности надеюсь написать в скором времени. В этом очерке речь пойдет о третьей, последней, тенденции: об описании предметного мира, о том, что я бы назвал натурализмом в современной поэзии.

Для начала — несколько стихотворных примеров.

Андрей Пермяков, «К дождю» («Волга», 2013, № 1):

Пахнет невкусным обедом и красными грушами(потому что на этом закате всё красное).Чайки летают над бывшим городом Тушино,падают к смутной воде и у воды становятся разными.Человек на соседней скамейке роняет стакан.Другой человек односложно его ругает.Волк привыкает к железу и попадает в капкан,а человек вообще ко всему привыкает.А «человек вообще» это такое неясное,очень смешное и, в сущности, непоправимое.Листья ракиты свисают пологие, красные.Капли с них падают краткие, неуловимые.

Григорий Медведев («Знамя», 2012, № 1):

Трудно полюбить, а ты попробуй,этот чёрный мартовский снежок,на котором старый пёс хворобыйподъедает скользкий потрошок.Около размокшего батонаворобьиная серьёзная возня.Трансформаторную будку из бетонаукрашает экспрессивная мазня:с ведома муниципалитета,где за лучший двор ведут борьбу,рощица берёз в лучах рассветатянется к районному гербу…

Алексей Григорьев («Зеркало», 2011, № 37–38):

В подъезде новые римейки:«Наташа — б…» и «Коля — жид»,А у подъезда на скамейкеОкоченевший бомж лежит.На четверть пиво не допито —Не бомж, а барин на понтах,И тут же рядом вьётся свита —Два санитара, два мента.Приспущен флаг у горсовета,Погода в целом не ахти,И персональная каретаДвижком противно тарахтит.А я иду к метро не быстро,Несу в кармане пирожок,И снег идёт за мной без смысла —Обычный мартовский снежок.

Станислав Ливинский («Дружба народов», 2012, № 10):

Там в залог оставим паспорта.Здесь перекантуемся на даче.На покрышку сядем у пруда.Плещется зелёная вода.— Можешь плавать?— Только по-собачьи.Не свисти — несчастья не накличь.Дерево сухое, рядом свая.Битые бутылки и кирпич.На холме раздолбанный «Москвич»без колёс — тебя напоминает.Что ещё? Палатки, молодёжь:выпивают — чем тебе не смена?Вытрешь о траву и спрячешь нож.Снимешь всё с себя — идёшь-идёшь,а воды всё время по колено.

Этот иллюстративный ряд можно было бы продолжить. Добавить что-нибудь Алексея Дьячкова или Владимира Иванова. Стихотворения эти кажутся мне удачными; на стихи Григорьева, Ливинского, Дьячкова и Иванова доводилось откликаться во вполне комплиментарном ключе.

И лет, скажем, десять назад все это радовало. Я имею в виду открытие заново в лирике тогдашних «тридцатилетних»[69] предметной конкретности окружающего мира — особенно после многочисленных попыток заменить ее всяческими концептами и интертекстуальными ссылками[70]. Так в свое время акмеизм, с его вниманием к материальной фактурности, возник как реакция на символистские «тени», «отблески» и прочие мимолетности.

С начала 2000-х эта «новая предметность» уже вполне оформилась и, как видно из примеров, стала проявлять черты стилистической инерции. Как в стихотворении Ливинского: «…идёшь-идёшь, / а воды все время по колено».

Перейти на страницу: