Читаем Дот полностью

— Не-а. Не можу. Вiн ач, який верткий, — пожаловался Чапа. — Токечки, думаю, гоп, а вiн уже драла дав.

— А ты с опережением попробуй, — посоветовал Ромка.

— Дуже ты розумный! — огрызнулся Чапа. — Може, сам покажешь, як отое роблять?

— Ладно вам, — сказал Тимофей. — А по горящему попадешь еще раз?

— Спробую.

— Целься в него сбоку, в ходовую часть. Но стрелять только по моей команде.

Сейчас требовалась ювелирная точность — и Тимофей опять вернул на место стереотрубу. Едва приник к окулярам — в глаза ударило солнце. Вместе со стереотрубой отступил в тень. Если немцы успели засечь отблеск солнца на стеклах — сейчас такое начнется… Оно все равно начнется, может, через минуту или две, но прежде нужно успеть еще разок прицельно врезать, а если повезет — то и дважды…

Танковые пушки молчали. Значит — не заметили…

Это было не утверждение, а только надежда. Так что же?.. Мгновения проплывали, проплывали — а ни одного выстрела в ответ пока не было…

Тимофей перевел дух.

Сколько нужно времени, чтобы танк, пятясь, одолел тридцать-сорок метров? Ну — минута. Если уж совсем медленно (танк пятился осторожно) — две. Но как пережить эту вечность?..

Когда что-то делаешь — легче.

Чтобы убить эти немыслимо растянутые секунды, Тимофей заставил себя разглядывать (ведь что-то же надо делать!) отползающий танк. Танк ему понравился. Танк был ладный, компактный — и в то же время в нем не было неуклюжести, — обычного впечатления, когда видишь танк вблизи. Его линии были легки и лаконичны; в них угадывалась не только целесообразность, но и красота. Сила и пластика большого хищного зверя. Он был создан с любовью. Тот, кто его создавал, несомненно думал и о впечатлении, которое его создание должно производить. О воздействии на подкорку. На душу. Ужас и восторг, рождаемые пластикой большого хищного зверя.

(Опять меня занесло. Опять я должен извиняться: ведь Тимофей не мог думать такими словами; таких слов (даже если он их знал) в его словаре не было. Но он чувствовал именно это. В эти мгновения он ощущал себя охотником на огромного опасного зверя; охотником, у которого только один патрон — одна попытка. Потом — через минуту, через час — если доживет — будут преодоление и работа, но сейчас он заполнял эти последние, бесконечно растянутые секунды неожиданно открывшейся ему красотой.)

Гипноз красоты возник как мыльный шарик, и, к счастью, был столь же недолговечен. Вот так мы любуемся замечательным пейзажем всего несколько мгновений, а затем мы перестаем его видеть: это необходимо, чтобы переварить то, чем гармония нас наполнила.

Тимофей опомнился, даже встряхнулся. Танк был все еще на полпути к цели. Его отполированные дорогами Европы траки уплывали под броневые крылья. Пушка едва заметно шевелилась, принюхиваясь к вершине холма. Командир танка высунулся из башни, изучает ситуацию в бинокль. Оторвался от бинокля, трет глаза; опять смотрит. Вот он наклонился, что-то говорит в танк, наверное, пушкарю…

Тимофей так увлекся подглядыванием чужой жизни, что едва не прозевал момент, когда танк, чуть развернувшись, стал огибать горящую машину.

— Давай!

И схватился руками за наушники, прижимая их поплотней к голове.

Опять вокруг них и внутри каждого из них — в мозгу, в костях, в каждой клеточке тела — взорвался гром, словно само пространство раскололось на куски; но теперь это был уже не тот гром, не то впечатление. Наушники, конечно, смягчили удар; впрочем, куда важнее было иное: красноармейцы были готовы к удару, и уже знали, как оно будет и как пройдет.