Читаем Достоевский полностью

В марте, когда Достоевский приехал в Москву знакомиться с Катковым, восторженных читательских отзывов о первой части романа оказалось достаточно, чтобы получить вперед еще тысячу рублей. Можно было не бояться: проблемы гонорара решились положительно. Но, приписав в декабрьском письме три не связанные с деньгами строчки, уже летом автор убедился, как точно они «работают», и понял, чего надо бояться, имея дело с Катковым. Как бы в ответ на эти строчки («Если Вы намерены печатать роман мой, то покорнейше прошу редакцию “Русского Вестника” не делать в нем никаких поправок. Я ни в каком случае не могу на это согласиться») Катков хотел присвоить себе право собственноручно «выпускать» или поправлять сомнительные места.

Вместо ожидаемой «глухой борьбы» из-за полистовой оплаты возник острый конфликт насчет «нравственности сочинения». В эпизоде чтения Евангелия падшей женщиной редакция усмотрела «следы нигилизма» — и в том, как настойчиво, несмотря на Евангелие, герой защищает свою теорию, и в том, что «женщина, доведшая самопожертвование до жертвы своим телом», выступает толковательницей Христова учения. Катков, уверяя, что «ни одна существенная черта в художественном изображении не пострадала», сообщал автору, что позволил себе изменить лишь некоторые места. Позднее бдительная редакция выразила удовлетворение, что не разрешила осуществить «утрированную идеализацию» падшей женщины⁷¹.

Отношения с «Русским вестником», прошедшие пробу на этапе «Преступления и наказания», требовали, казалось, полного пересмотра. Но душил контракт со Стелловским — к июлю из обещанного ему нового романа не было написано ни строчки, единственным источником дохода оставались авансы Каткова, да и те не могли покрыть и десятой доли вексельных и денежных долгов.

…Лето и осень 1866 года, несмотря ни на что, были для Достоевского временем больших удач. Предчувствие счастья завладело им еще весной, когда он писал Корвин-Круковской:

«Мне всё мерещится, что хандра моя ужасный вздор. Кажется иногда, что столько сил внутри и что мне много-много еще пережить надо». «Было много и отрадных минут… Для меня еще не иссякла жизнь и надежда», — в те же весенние дни сообщал Ф. М. и Янышеву, когда смог, наконец, вернуть ему долг. Он избежал долговой тюрьмы; «Русский вестник» платил исправно; первые отзывы на новый роман, который «удался чрезвычайно», подняли его репутацию как писателя.

Его тянуло в Москву. В доме сестры Веры, ее мужа и их десятерых детей он чувствовал себя не так одиноко, как в Петербурге, где, казалось, жили одни кредиторы, нахальные и злые, и где даже в семье покойного брата ему не были рады («только вдова знается со мной, а дети даже мне теперь и не кланяются», — жаловался он Янышеву). А в Москве была жизнь. Летом большая семья Ивановых удваивалась: Александр Павлович, служивший в Константиновском межевом институте, приглашал на дачу студентов, дети звали в гости своих товарищей и подруг.

«Старшая племянница моя, Соня, доставила мне несколько прекрасных минут. Какая славная, умная, глубокая и сердечная душа и как я рад был, что, может быть, ее полюблю очень, как друга», — писал Достоевский Анне Корвин-Круковской; в марте 1866-го, приехав в Москву для переговоров с Катковым, Ф. М. несколько дней гостил у сестры и был очарован царящей в доме стихией молодости. Гости видели «пожилого господина, чуть выше среднего роста, с белокурыми прямыми волосами и бородой, с весьма выразительным и бледно-матовым, почти болезненным лицом»⁷², однако замечали, как прекрасно он уживается с молодежью, как легко увлекается людьми. «Ему, — вспоминала младшая Сонина сестра Маша, в те поры восемнадцатилетняя музыкантша, — нравилась подруга Софьи Александровны Ивановой, Мария Сергеевна Иванчина-Писарева, живая, бойкая девушка. Однажды, будучи в Москве у Ивановых под Пасху, Достоевский не пошел со всеми к заутрене, а остался дома. Дома же у Ивановых оставалась Мария Сергеевна. Когда Софья Александровна вернулась из церкви, подруга ей, смеясь, рассказала, что Достоевский ей сделал предложение. Ей, двадцатилетней девушке, было смешно слышать его от такого пожилого человека, каким был в ее глазах Достоевский. Она отказала ему и ответила шутливо стихами Пушкина: “Окаменелое годами, / Пылает сердце старика”»⁷³.