Читаем Достоевский полностью

В промежутке между вторым письмом Врангелю и его ответом, на который в тот момент уже трудно было надеяться, Ф. М. решился, по совету родственницы Каткова Н. П. Шаликовой (он познакомился с княжной в доме И. Л. Янышева, священника русской церкви в Висбадене), обратиться в «Русский вестник». Спустя неделю, когда деньги от Врангеля всетаки пришли, Достоевский сообщил другу свои опасения насчет комбинации с «Русским вестником». «6 лет тому назад Катков мне выслал в Сибирь (перед отъездом из Сибири) 500 р. вперед за повесть, которую еще я ему не послал… А вдруг потом мы письменно повздорили в условиях и разошлись. Деньги Каткову были возвращены и повесть, которую тем временем я успел уже выслать, взята назад. С тех пор в продолжение издания “Времени” были между обоими журналами потасовки. А Катков до того самолюбивый, тщеславный и мстительный человек, что я очень боюсь теперь, чтоб он, припомнив прошлое, не отказался высокомерно теперь от предлагаемой мною повести и не оставил меня с носом. Тем более, что я не мог, предлагая ему повесть, сделать это предложение иначе как в независимом тоне и безо всякого унижения».

Письмо Каткову действительно начиналось прямо с предложения: речь шла о повести, которую автор якобы уже заканчивал и обещал доставить в редакцию через месяц. Что бы ни думал на этот счет редактор, у автора была ясно выраженная идея («психологический отчет одного преступления») и был сюжет, подробно изложенный здесь же. История об исключенном из университета и живущем в крайней бедности молодом человеке, решившемся на убийство старухи, дающей деньги под проценты, а потом принужденном на себя донести из-за душевных мук[41], не должна была в чем-то противоречить направлению журнала. Ведь герою хоть и удалось «совершенно случайным образом» совершить преступление «и скоро и удачно», но он был совсем не рад своей удаче — и сочинитель развивал сюжет в духе неизбежного раскаяния убийцы. «Почти месяц он проводит после того до окончательной катастрофы. Никаких на них подозрений нет и не может быть. Тут-то и развертывается весь психологический процесс преступления. Неразрешимые вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Бoжия правда, земной закон берет свое, и он — кончает тем, что принужден сам на себя донести. Принужден, чтобы хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъединенности с человечеством, которое он ощутил тотчас же по совершении преступления, замучило его. Закон правды и человеческая природа взяли свое… Преступник сам решает принять муки, чтоб искупить свое дело».

Автор смиренно просил редактора не помнить прежних недоразумений, винил себя за капризы и заносчивость, в части же вознаграждения всецело отдавался на усмотрение редакции, выражая лишь надежду «получить не меньше minimum’a платы», который ему предлагали до сих пор, то есть 125 рублей с листа. Неприятной темы стесненных обстоятельств он коснулся лишь слегка, подчеркнув, что его просьба о 300 рублях аванса может иметь место, только если «Русский вестник» примет его работу. Разумеется, Ф. М. не писал о рулетке, о безобразном проигрыше, о том, что сидит без обеда и без вечерней свечки. Видимо, это и означало «сделать предложение в независимом тоне и безо всякого унижения».

«Русский вестник» был пятым по счету изданием, которому летом 1865 года Достоевский предлагал напечатать свое сочинение. Катков был десятым по счету литератором, к которому Достоевский обратился персонально. Деньги из Москвы пришли в Висбаден через две недели и уже не застали Достоевского на месте (хотя Катков раздумывал не более трех дней): опасаясь высокомерного отказа, Ф. М. не мог и предположить, что редактор «Русского вестника» надолго станет для него единственной финансовой опорой и издаст «в кредит» четыре его великих романа. Но он не предполагал также, что опасные черты характера его издателя, никак не угрожая регулярности авансовых выплат, дадут себя знать иным образом: «самолюбивый, тщеславный и мстительный» Катков, как окажется позднее, припомнит то прошлое, о котором в письме Врангелю вскользь сказал Достоевский как о «журнальных потасовках».