Читаем Достоевские дни полностью

Достоевские дни

Картофель варился и пел на плите,Тобою почищен на жёлтой тарелкеМы пили не водку, а чай и мате.Показывали полдевятого стрелки.Они проходили кругами себя,А мы целовались в огромной прохладе.Картофель железною вилкой дробя,Ты мне рассказала о рае и аде.Их сходство бессмертием душ возвелаДо смены всевышнего как президента,Когда из очков убегут два стеклаИ третье родят под хиты Фифти Сента.Позднее мы вышли на «Улицу роз»,Купили фисташки, вино и газету.Текли по щекам твоим линии слёз.А я поджигал и курил сигарету.И мимо шагал Достоевский в толпе,Бредущей до книги своей – Идиота.У девушки пирсинг сверкал на губе.У парня скакала по телу икота.ФМ Достоевский зашёл в кинозал,Где всё и всегда состояло из кожи.И он одиноко и громко сказал:«Возможно лишь то, чего нет, уничтожить».

3

Из этого состояния его вывела Надежда, пришедшая в новый день. Спросила, много ли он написал. Он кивнул, записал ещё немного в телефон. Ну, например, такое:

«Найдёныш пришёл к другу в гости, принёс ему банку солёных огурцов, поставил её на стол, обвязал себе и другу шею платком, сел и стал ждать. Друг достал водку. Найдёныш её испугался. Чуть не икнул. Друг налил им по стопке, достал огурцы и предложил выпить. Найдёныш сказал только ему самому понятный тост, выпил и захрустел огурцом. То же сделал и друг. А когда он напился, то полез обнимать и щупать Найдёныша. Тот испугался, захотел убежать, но упал и ушиб колено. Друг поднял его, уложил на кровать и помазал колено йодом. Подул на него. Найдёныш затих. Засопел и уснул. Друг сидел рядом, отгоняя скрученной газетой всякого рода мух».

Надежда показала ему на смартфоне картину «Кафе и сады», они рассмотрели её, увеличили, выпили кофе, и Фёдор сказал:

– Картина – это и рисунок, и фильм. В чём разница? В первом случае – машина стоит, во втором – едет. В картине авто могут угнать или разбить, в ней чаще никого нет, если не пробка. Фильм едет, он в пути, в нём водитель. И он может быть самолётом. Гений тот, чей самолёт в небе стоит. И ещё: рисунок может поехать.

– Понятно, – улыбнулась Надежда.

Они пошли на Литейный, сели в открытом кафе, представляющем собою кабриолет, а не глухой грузовик или «Ниву», съели по булочке с маком и начали потягивать кофе.

– Может, отнесём рукопись в журнал «Хлеб и соль»? – спросила Надежда.

– Можно, – ответил Фёдор. – А какой текст? Я сейчас пишу роман, но вот отвлёкся, творю мир Найдёныша.

– Ну вот его и отнесём.

– Это не скоро.

– Пускай. Ты пиши и не отвлекайся сильно. Пусть будет так. Сейчас подходящее время.

– Да, стр'eлки – это гусеницы, ползущие нетипично.

– Какая разница, если они станут бабочками и улетят.

– Тоже верно.

– Ну вот. А вообще – готовься к отказам и неприятию, потому что, как мне кажется, на Западе авангард победил ретроградов так, что все они хлынули, бежали в Россию и в ещё несколько стран.

Кофе закончился, мир начался. Они встали, расплатились картой и двинулись из кафе. Прошли пару кварталов и вошли в мир грёз и снов. В нём погоняли на машинках, покрутились на колесе, посмотрели кино в 3D, зашли в «Ленту» и взяли книгу с бесплатного стеллажа. Это были пьесы Островского. Фёдор положил её в кейс, угостил ситро Надю, выпил сам и повёл подругу в «Макдак». Там они взяли фри и мороженое. Он ещё прикупил «Кока-Колу», начал потягивать её и писать:

Перейти на страницу: